Нарушитель правил (ЛП). Страница 25

У Деккера сжимаются челюсти, но от прямого ответа он не увиливает.

— Я не... Я считал, что не вправе лезть. Мама должна была рассказать сама. Да и вообще, к тому времени все давно осталось в прошлом.

— Но ты-то знал, а я оставался в неведении, — Фостер все так же не повышает голоса, что, на мой взгляд, красноречиво свидетельствует об отчаянном желании наладить отношения с братом. — Пока мы по крупицам восстанавливали доверие и сближались, ты преспокойно помалкивал.

— Я не знал, как подступиться к разговору. Мне тогда исполнилось всего двадцать.

— Мне тоже исполнилось двадцать, — бросает Фостер.

— А если честно...

— Что? — переспрашивает Фостер, разворачиваясь к Деккеру всем корпусом и опираясь спиной о подлокотник дивана.

— Я не хотел, чтобы ты пустил под откос свою карьеру, — сознается Деккер.

— О, так ты решил со мной понянчиться? — язвит Фостер.

— При чем тут это? — Деккер утыкается основаниями ладоней в глаза. — Ты сам отлично знаешь, как бы себя повел, какую бурю бы устроил. Давай не будем притворяться, будто ты принял бы новость спокойно и не разрушил собственное будущее.

Фостер замирает; большой палец выводит на обивке дивана те же линии, что и в начале беседы, а челюсть упрямо сжимается – он всегда делает так, когда не желает в чем-то сознаваться.

— Может, и так, но...

Я мягко вмешиваюсь в разговор:

— Фостер, когда узнал правду, что ты почувствовал?

Он так и не отводит глаз от брата.

— Почувствовал себя дураком. Будто я последний, до кого доходят известия о собственной семье. Будто опять остался не у дел.

Вот оно.

Прямая нить, тянущаяся из самого детства в сегодняшний день. Фостер всю жизнь чувствует себя чужаком в родном доме: вечно узнает последним о том, что напрямую его касается; отец увозит на юг; жизнь матери продолжается уже без него. И вот теперь – очередной секрет за спиной.

— Прости, — тихо говорит Деккер. — Казалось, я тебя защищаю.

— Иногда стоит дать человеку возможность самому выбрать реакцию – будь она хорошей или плохой, правильной или разрушительной, — замечаю я.

Деккер делает глубокий вдох и медленно выдыхает, но ничего не отвечает.

— Ладно, давайте пока оставим тему. На третьем курсе вам, получается, исполнился двадцать один? — интересуюсь я.

Фостер и Деккер переглядываются. Всего лишь мимолетный жест, от силы полсекунды, но профессионального опыта достаточно, чтобы понимать: порой один взгляд таит в себе тяжесть долгих разговоров, которые так никогда и не были озвучены. Сейчас именно такой случай. Я делаю мысленную пометку и выжидаю.

— На третьем курсе выдался отличный период, — вспоминает Фостер. — Наши команды показывали хорошие результаты. Сами мы играли лучше, чем когда-либо прежде. Приближался драфт, — на его лице мелькает странная тень. — Все шло... хорошо, — и большой палец замирает на спинке дивана.

— На третьем курсе как раз... — Деккер подхватывает фразу, по своему обыкновению пытаясь облегчить брату задачу.

Интуиция подсказывает: Фостер должен сам признать то, что разрушило их отношения.

— Фостер, что же произошло на третьем курсе? — спрашиваю я.

Он переводит взгляд с меня на брата, шумно выдыхает и роняет:

— Именно тогда я начал встречаться с Пенелопой.

Упомянутое имя словно выкачивает из кабинета весь кислород, и образовавшуюся пустоту тотчас заполняет густое напряжение, просачивающееся из всех щелей.

Фостер не смотрит на Деккера.

Деккер не смотрит на Фостера.

Я изо всех сил стараюсь не выдать собственного потрясения от услышанного.

Глава 21

Пенелопа

Я пытаюсь унять пульсирующую в теле тревогу, переставляя куркуму за тимьяном на полочке для специй.

Это просто ужин. Я буду готовить, пока он дает Хейзел урок с хулахупом. Ничто в этом не требует от меня перестановки специй. Тем не менее баночки теперь стоят в алфавитном порядке и выглядят лучше, чем когда-либо.

Курица в чесночном масле с орзо томится на медленном огне. Я долго сомневалась, что приготовить. Не станет ли это напоминанием о том, кем мы приходились друг другу раньше? Наверное, я слишком много об этом думаю – он просил приготовить блюдо задолго до того, как появилась хоть какая-то романтика. Я выкладываю сырные бисквиты с чеддером ложкой на противень. Хейзел, скорее всего, съест их больше, чем самой курицы. Взгляд падает на форму с брауни, все еще остывающую на краю столешницы.

Серьезно, что ты творишь, Пен? Все его любимые блюда? Надо это выбросить и заказать еду навынос.

Я убавляю огонь под сковородой и велю себе собраться. Он здесь не ради меня и не из-за того, что между нами было. Деккер придет, потому что он хороший человек и не хочет, чтобы Хейзел опозорилась.

Дверной звонок раздается ровно в шесть пятнадцать, и дыхание застревает в горле.

Хейзел появляется в дверях кухни.

— Он пришел.

Кажется, Деккер ей нравится, но она все еще робеет, поэтому и прибежала сначала ко мне – убедиться, что пойду следом. Мы с дочерью справляемся с ситуацией абсолютно одинаково, и я не знаю, насколько сильно должно это беспокоить.

— Пойдем, будем гостеприимными хозяйками и впустим его.

Она вкладывает ладошку в мою, и мы идем к двери. Шаги кажутся тяжелыми, в груди еще тяжелее, сердце бьется о ребра. Как будто груз прошлого физически давит с каждым шагом.

Это нелепо. Деккер – мягкий и добрый, будет держать ту же почтительную дистанцию, что и всегда. Мы это переживем.

— Хочешь открыть сама или это сделать мне?

— Тебе, — говорит она, прижимаясь ко мне и почти прячась за ногами.

Можно, пожалуйста, поменяться местами?

Нет, потому что взрослая здесь ты, Пен.

Рука дрожит на дверной ручке, но я поворачиваю ее и открываю дверь. И тут же жалею, что не могу захлопнуть с криком: плохая идея, с этого дня нужно держаться на разных концах света.

— Извини, меня затащили на общение с прессой, — он проводит рукой по темным волнистым волосам, все еще влажным на кончиках.

Мне всегда нравилось, как непринужденно потрясающе он выглядит после игры. Только что из душа, пахнущий просто невероятно, сбросивший с себя игровое напряжение, как вторую кожу. Деккер неоспоримо привлекателен. Совершенно неудивительно, почему в последнее время он стал главной одержимостью фанаток «Кольтс».

— О, ничего страшного, — я открываю дверь шире. — Возможно, просто придется поужинать прямо посреди урока.

— Я выживал только благодаря протеиновому батончику, так что не жалуюсь, — он переступает порог, окидывая взглядом потрескавшиеся плинтусы и старые отклеивающиеся обои в крошечной прихожей. Все они – явные признаки того, что это место отчаянно нуждается в ремонте. Деккер опускается до уровня глаз Хейзел – как и всегда, – а я делаю вид, что не влюбляюсь в него еще сильнее.

— Привет, Хейзел.

— Привет, — она делает шаг вперед, и ладошка в моей обмякает от волнения.

Я борюсь с желанием сжать ее руку покрепче и предупредить о том, как тяжело не любить такого мужчину, как Деккер Дэвис.

— Она тренировалась всю вторую половину дня, — говорю я.

— Да? — Деккер встает, улыбаясь.

— Сразу после школы, — на лице Хейзел появляется робкая улыбка.

— Ну хорошо, тогда, может, покажешь мне?

Она отпускает мою руку, отходит и берет хулахуп.

Деккер идет следом, а я смотрю, как он переступает порог гостиной, вторгаясь в наше личное пространство, и ненавижу то, насколько правильным это кажется. То, что нервное напряжение, которое я носила в себе полдня, испарилось в ту же секунду, как он вошел. Потому что это не сулит ничего хорошего.

Он садится на диван и помогает Хейзел сделать правильный старт. В какой-то момент Деккер достает телефон, и они засекают время.

Меня хватает на два подхода, после чего извиняюсь и ухожу доделывать ужин. Запах курицы в чесночном масле утягивает меня туда, куда я не планировала возвращаться. Я готовила это блюдо десятки раз, но сегодня мысли уносятся к первому курсу колледжа, когда папа устроился тренером в колледж Хартвелл, прямо по соседству с университетом Кингсли, где учился Деккер. К тому первому ужину, на который папа его пригласил.