Упс! Я призвала демонического тритона (ЛП). Страница 4

— И что это? Я на это не соглашалась, — выпаливаю я, не подумав, испуганная и до глубины души жалея, что написала маме, будто мне не нужна её помощь с уборкой дома. Я здесь одна, пока не найду способ выбраться из остатков круга призыва. — И вообще, ты умираешь, а я в ловушке, как я вообще могу тебе помочь?

— Вот именно, я умира-а-а-аю.

Потирая саднящие глаза, я пытаюсь ещё раз на него взглянуть — без толку. Раздражённая, я провожу зубами по нижней губе и втягиваю её.

— Мне всё равно. Если я тебе помогу, что получу я, раз уж мы про обмен? Свободу?

— Вот уже лучше. Ты начинаешь понимать, маленькая ведьма. Мне это нравится. Мне нравишься ты. Всё всегда должно быть обменом. Так веселее, по-моему. Согласна?

— Мне всё равно, — огрызаюсь я.

— Да неужели?

Я пялюсь на него, поражённая тем, как спокойно он к этому относится, особенно если он — то, кто я думаю. Он так же заперт, как и я, если я действительно его призвала.

— Мне не обязательно иметь мнение обо всём. Я хочу выбраться из этого круга, а ты — из дома и из моей жизни, вот чего я хочу. И чтобы всего этого никогда не было! — теперь, когда я знаю, что его длинная нижняя тёмная половина — это хвост, я ловлю проблески его больших плавников и узнаю их, несмотря на размытость. И при упоминании водяных сигилов…

— И это всё? Уверен, ты можешь придумать что-то получше.

Брови хмурятся, вода ручьями течёт по лицу.

— Что угодно?

— Что угодно, — соглашается он.

Я отворачиваюсь и думаю минуту, прежде чем ответить.

— Ровно то же самое, чего я хотела раньше, — только теперь я говорю это с той убеждённостью, которой мне не хватало в первый раз.

Он выжидает мгновение, прежде чем ответить.

— Клянусь, ты собиралась сказать что-то другое, — он кашляет.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, одним глазом следя за расплывчатой массой его нижней половины, когда он шевелится напротив меня, не зная, стоит ли мне быть более настороженной… или менее. — Ты, правда, собираешься умереть?

Не знаю, что хуже: он живой и здесь или труп, который нужно будет куда-то деть.

— Мне нужна вода, и без неё я, в конце концов, погибну в этом мире, — голос у него слабый и сорванный. Он глубже любого мужского голоса, который я когда-либо слышала, хотя под шероховатостью чувствуется будто бы дразнящие нотки. — Дай мне воды, пожалуйста, до того как это случится. Моему роду нужен постоянный доступ к воде. Это больно, — хнычет он. — Без неё я тебе бесполезен.

— Я не могу выйти, ты же знаешь, — я поворачиваюсь, щурясь в сторону ванной, прикидывая. — Я могла бы попробовать с разбега…

— Твои слёзы, твоя мокрая футболка — этого будет достаточно. Быстро! Пока я не иссох.

Я уже почти собираюсь сорвать футболку и швырнуть влажную ткань в сторону его раздражающей, расплывчатой рожи — лишь бы он заткнулся, — но останавливаю себя. Я умнее.

— А ты вообще кто? Русалка? — если я правильно понимаю его хвост, он длинный, гораздо длиннее, чем я ожидала бы у русалки.

И чёрный. Очень чёрный.

— Ты спрашиваешь меня об этом сейчас? Прямо перед тем, как я умру? Бессердечно.

— Ты не похож на русалку.

— Потому что я не русалка. Моя сестра не любит конкуренцию. Увы, и я тоже, и я бы предпочёл умереть, лишь бы не видеть её снова…

Я хмурюсь.

— Та-а-ак, значит, этот круг — настоящий демонический круг призыва, да? — я замираю, когда до меня доходит, что, произнеся это вслух, я придала вопросу оттенок… надежды.

Надежды.

Какую надежду может принести демон? Потустороннюю? Я всерьёз это рассматриваю?

«Чёрт возьми».

Мои родители бы гордились.

— Неважно, что я, если я мёртв.

Я кладу голову на колени, устав от того, как вода уходит из меня. Её так много. Я чувствую, как с каждой минутой становлюсь всё слабее и всё более уставшей.

— Ты не звучишь так, будто умираешь.

— О? Ты раньше слышала как звучат умирающие? Ну, так скажи, как это звучит?

— Я дам тебе воды, — бурчу я, показывая на себя и на ненормальное количество влаги, которая хлещет из моих глаз, — когда буду знать, с кем я вообще разговариваю. И не говори «тритон», потому что, какого чёрта?

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он, и голос снова становится глубоким, язвительным. — Ты ещё не смогла на меня посмотреть, а уже делаешь оскорбительные предположения. Тебе стоит осторожнее выбирать слова, обращаясь к одному из моего рода. У большинства из нас нет терпения к моралам — то есть, к смертным.

Я, пошатываясь, поднимаюсь на ноги и замечаю, как он сдвигается чуть ближе ко мне.

— Один из твоего рода? — эхом повторяю я.

Он подтягивает хвост за собой и приподнимает верхнюю часть тела выше над полом.

— Ты задаёшь много вопросов, даже для человека.

— Конечно, у меня много вопросов, — я выпрямляюсь чуть сильнее, чтобы ему было сложнее встретиться со мной взглядом напрямую. Он, похоже, не может подняться до моего роста, и это даёт мне прилив уверенности. — В доме моих родителей странное существо, и оно говорит мне, что умирает. Ну, похоже, вся власть здесь у меня. Если тебе нужно, чтобы я спасла тебя, потому что ты даже стоять не можешь…

Меня дёргает вперёд, и тут же окружает его хвост, обхватывая сзади бёдра. Он распахивается в красивую, но тёмную змееобразную массу плавников надо мной и слева, пока притягивает меня ближе. Плотно прижатая к его груди — к его твёрдой груди, — его руки — мокрые и большие — хватают меня, и он утягивает меня вниз, переворачивая нас обоих, пока моя спина не оказывается прижатой к полу. Хвост скользит под ним, и между мокрым ковром и моей спиной не остаётся ничего, и я вздрагиваю от холода, который расползается по коже, когда одежда впитывает влагу из пароочистителя.

— Что ты делаешь? — выдыхаю я, сердце колотится от внезапного страха.

Не отвечая, он прижимается ближе, наклоняет лицо над моим и проводит тыльной стороной пальцев по моей мокрой щеке, забирая слёзы.

Я едва его вижу, но могу различать детали между морганиями. И всё же я слишком боюсь пошевелиться, когда он сокращает короткое расстояние между нашими лицами и поддевает мои веки, раскрывая глаза.

Я инстинктивно дёргаюсь назад, и, когда глаза в следующий раз закрываются, он раскрывает рот и облизывает влагу, сочащуюся из них. Ошеломлённая, я вся внутри сворачиваюсь, пальцы ног судорожно сжимаются, а всё тело цепляется за ощущение его языка на моём лице и почти подавляющий влажный жар его тела. Он большой. Намного больше меня. Придавленная между ним и полом, я чувствую, будто могу утонуть. Как бы трудно сейчас ни было ясно видеть, становится так же трудно дышать, и каждый вдох захлёстывает судорожным всхлипом воздуха.

Губы распахиваются в шоке, когда он снова и снова проводит языком по моим ресницам.

— Мне не нужно, чтобы мне давали то, что я могу легко взять, женщина. Мне просто нравится играть, когда выпадает шанс, — он снова проводит языком по моим глазам.

Я не могу ничего сказать, не в силах отлепить собственный язык от нёба. Впитывая его слова, я лишь жду, что он скажет что-нибудь ещё более угрожающее. Что он не просто оближет меня, а ещё и убьёт.

Но он не делает ничего подобного.

Вместо этого он стонет, мягко, но жадно облизывая моё лицо. И когда его губы раскрываются, прижимаются к коже вокруг моего закрытого левого глаза и он втягивает, ощущение прошивает меня насквозь. В одно мгновение чувства возвращаются вихрем.

Я выскальзываю из его объятий и, цепляясь, перебираюсь через его хвост. Дотянувшись до пароочистителя, всё ещё стоящего в круге, я выдёргиваю бак и отвинчиваю крышку, а затем швыряю в него остатки мыльной воды, когда он поднимается с пола, чтобы последовать за мной.

Он смеётся, пока я переползаю через родительскую кровать и перекатываюсь на другую сторону. При падении меня накрывает самый жестокий чих в моей жизни. Его сила дёргает меня обратно к кругу, но кровать упирается в спину и удерживает, оставляя в безопасности. Через мгновение болезненное тянущее ощущение сходит на нет, и глаза очищаются от влаги.