Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ). Страница 7

— А правда, что ты из призрения? Как я?

— Правда.

— И что чемпион — тоже правда?

— Тоже.

Оки помолчал, переваривая невозможное сочетание, и задал третий вопрос, главный, ради которого двигал площадки с первого дня:

— А как?

Отвечать пришлось долго, много дней подряд, потому что вопросы «как» у Оки не кончались.

— А как держать малый ток, чтоб не рвался? У меня рвётся на середине, всегда на середине, хоть плачь.

— Потому что ты его несёшь, как воду в ладонях, — боишься расплескать. Кто боится, тот сжимает. Кто сжимает, тот рвёт. Не неси его. Просто иди рядом.

— Как это — рядом? Он же мой.

— Вот пока «он же мой» — будет рваться. — Сэт и сам не знал, откуда берутся эти слова, они приходили из той же работы, из жёлоба, из тысячи повторов. — Ток не твой. Ток — это и есть ты. Свою руку ты же не несёшь? Она просто идёт с тобой.

Оки задумывался — надолго, всерьёз, шевеля губами, — потом пробовал, и рвалось уже не на середине, а на двух третях, и это было у них праздником на двоих.

Однажды двое из строя, проходя мимо угла, повторили своё — про ни-дан, азы и взнос, а к старому добавили новое, про призовую чешую, которой в детском углу самое место, — и Оки, дослушав их шаги, полдня клал жёлоб через силу, кривя ток на каждом втором подходе, пока не сорвался:

— Почему ты им спускаешь? Ты же чемпион. Ты бы их обоих на арене…

— На арене — обоих, — согласился Сэт. — Только мы не на арене. Смотри, чему тебя сейчас учат бесплатно, такое дорого стоит: им важно, чтобы я услышал. Мне не важно, что они сказали. Кто из нас сегодня больше времени потратил впустую?

Оки сопел, двигая ток по жёлобу, и думал не меньше сотни повторов.

— Они, — сказал он наконец с удивлением. — Они же старались.

— Вот. А теперь смотри, что важно мне. — Сэт кивнул на его жёлоб. — У тебя на середине опять горб. Дыши на счёт и не сжимай. Всё остальное в этом зале — лишнее.

Сэт отвечал сперва нехотя, из вежливости, потом втянулся и с удивлением обнаружил, что отвечать — работа, которой он не знал раньше и которая что-то ставила на место в нём самом. Всю жизнь его учили походя, между делом: детдом — тычками, школа и Академия — расписанием, и он привык брать науку торопливо, как еду с чужого стола. Теперь напротив сидел цыплёнок с квартальной фамилией и смотрел на него так, как сам Сэт не смел смотреть ни на кого, — с полным, безоговорочным доверием, — и под этим взглядом нельзя было ни соврать, ни полениться.

— Смотри, — говорил Сэт, и рука вела малый ток по жёлобу медленно, напоказ. — Не гони. Ток сам знает, куда течь, твоё дело — не мешать и не бросать. Вот тут, на середине, захочется дожать. Не дожимай. Дожимают те, кто не верит, что дойдёт само.

На слове «дожимают» рука сама, без спросу, сложила у конца жёлоба короткую замыкающую петлю — мягкую, экономную, одним взрослым росчерком, каким заканчивают письмо, — ток лёг в неё, как надо, и погас без остатка, чисто, без всплеска. Оки восхищённо втянул воздух.

— А так нас не учили! Это турнирное, да? Покажи ещё!

Сэт смотрел на собственную кисть. Замыкающей петле его не учили тоже — ни в углу, ни в потоке, ни на турнире, нигде. Рука знала её сама, откуда-то из глубины, куда он старался не заглядывать, и знала давно, уверенно, тысячами чужих повторов.

— Показалось тебе, — сказал он ровно. — Давай сначала, с середины.

Мысль он согнал, как сгоняют муху, и муха, как водится, села неподалёку и стала ждать.

Рассветы по прежнему принадлежали Лиссе.

Уговор сложился сам, без слов, из её же фразы при прощании: рассветы никуда не денутся. Подъём в крыле был в шестом часу — Сэт вставал в четвёртом, выходил за железную дверь в спящее учебное кольцо и спускался к нижнему пруду, где над водой стоял туман, а у тумана, разминаясь, стояла Лисса, и первые пол-удара каждого такого утра он просто смотрел, потому что смотреть, как она двигается, было отдельным занятием, не совместимым с другими.

Дрались на кромке, по её правилам: она в четверть скорости, он в полную, и даже так она успевала всё, а он — почти ничего, и это «почти» было единственным, что показывало прогресс.

— Лучше, — сказала она как-то, уходя от его захвата ленивым полуоборотом. — Луну назад ты тянулся туда, где я была. Теперь тянешься туда, где я буду. Промахиваешься, но туда.

— Это угол. Там весь день смотришь, куда ток придёт, а не где он есть.

— Значит, детский угол учит тебя драться со мной. — Она поймала его запястье, довернула, мягко уложила его лицом в рассветный туман и сказала сверху, ничуть не запыхавшись: — Не рассказывай никому, засмеют.

После дрались во вторую смену, по его правилам: без скорости вовсе, медленнее медленного, каждое движение по разобранному, — и вот тут, к его изумлению, тяжело приходилось ей, потому что на медленной скорости негде спрятать огрехи, и её блистательная, летящая техника на четверти оборота вдруг цеплялась за мелкие заусенцы, которых на скорости не видел никто, включая её саму.

— Ненавижу твою вторую смену, — сказала она однажды, лёжа спиной на холодном камне кромки и глядя в светлеющее небо. — Полжизни думала, что у меня чистый разворот. А он у меня просто быстрый. Это, оказывается, разные вещи.

— Мне в углу то же самое объясняют. Целыми днями.

— Знаю. — Она повернула голову. Мокрые после разминки волосы липли к виску, и глаза у неё были внимательные, без обычной насмешки. — Весь курс знает, у нас про тебя говорят, между прочим. Чемпион в детском углу. Девицы из моего звена очень сочувствуют. — Она усмехнулась. — Одна я не сочувствую.

— Почему?

— Потому что сочувствуют падению. — Лисса села одним движением, по-кошачьи, без опоры на руки. — А ты не падаешь, ты… — она поискала слово и взяла из своего мира, скоростного, — ты сбросил скорость перед длинным поворотом. Со стороны похоже на проигрыш. Изнутри — это единственный способ пройти поворот, не вылетев. Блеск я видела у многих, Сэт. Блеск дешёвый, его на любом турнире вёдрами расплёскивают. — Она встала и протянула ему руку, рывком поднимая на ноги, и не отпустила сразу. — А вот людей, которые умеют неделями делать скучное и не гнить, я видела всего двоих. Второй — мой дед. Так что учись давай. Твоя очередь, вторая смена, и попробуй только поддаться.

К исходу луны зрение начало меняться, и заметил это Сэт не в зале, а на рассвете, на заусенцах Лиссы.

Раньше его зрение работало как вспышка: боль распахивала мир, показывала всё разом, ярко и сразу, — и гасла вместе с нуждой. Теперь, за недели ровной, нудной, ежедневной работы малым током, оно училось другому режиму, тихому: смотреть подолгу, без вспышки, вглядываться в одно и то же место сотый раз и на сотый видеть то, чего не было видно в первые девяносто девять. На Лиссиных разворотах он теперь различал не только заусенцы, но их причину, на два движения раньше. В чужих контурах в зале — не только огрехи, но привычки, из которых огрехи росли. А в себе — и это было главным приобретением луны, горьким, как всякое настоящее, — в себе он теперь видел дыры… не одну, а все.

Наплыв на сгибе оказался всего лишь симптомом. За ним, ниже, глубже, обнаружилась целая страна пустот. Каналы, проложенные наспех, рывками, кое-как, в год, когда он брал ступени штурмом. Целые области, где у клановых лежала укатанная сеть, а у него — три тропы, протоптанные напрямик. Узлы, державшиеся, как выразился бы аттестующий, волей — на жизнь такой воли ничьей не хватит. Он составлял эту карту вечерами, в каморке, при жёлтом круге лампы, и карта росла с каждым днём, и с каждым днём яснее делалось то, о чём он старался не думать до конца, потому что додуманная до конца эта мысль гасила лампу.

Он считал. Первый жёлоб лёг чисто за одиннадцать дней — детям отводят луну, он прошёл втрое быстрее, и в углу это считалось событием. Жёлобов в детской базе было сорок. Дальше шла отроческая, потом младшая клановая, которую соседи по строю кончали к десяти годам. Поток тем временем уходил вперёд с той скоростью, ради которой и был создан: из-за спины, с больших площадок, каждый день доносились команды новых связок, которых Сэт ещё не начинал, стук спаррингов, в которые его не ставили, ровный голос Сэки, отмечавший чужой рост. Разрыв не сокращался. Разрыв рос, каждый день, арифметически честно, и никакое втрое быстрее этого не меняло, потому что втрое быстрее черепахи — всё ещё черепаха, а поток был создан из тех, кто бегает.