Санитар (СИ). Страница 8

Он поднял телефонную трубку, постучал по аппарату.

— Барышня, соедините с 23-ей милицией. Дежурный? Аксельрод мне нужен из уголовного стола, на месте? Скажите, Панов беспокоит из тридцатого. Семён Савелич, хорошо, что тебя застал, да, защищаю теперь, вот как раз и звоню по этому поводу. Скажи, вчера ведь на вашем участке старичка зарезали, прямо в цирке? Счетовода? Замечательно. Ищут? Аккурат по этому поводу обращаюсь. Ко мне сосед парнишки заглянул, которого схватили, а тот убежал, так говорит, ему тринадцать лет. Не соседу, а парнишке. Да, утверждает, что не убивал. Нет, только сосед здесь. Мне-то откуда, дорогой мой Семён Савельевич, знать. Ну тебя, какой суд, раз он малолетний, пусть им Москомонес занимается. Да что ты говоришь!

Панов замолчал, прислушиваясь, и на его лицо наползла улыбка. Через минуту он с собеседником распрощался, и уставился на Сергея.

— Парнишка сказал, что не убивал, — повторил Травин, наклонив голову вперёд.

— Так все утверждают. Мало кто, милейший Сергей Олегович, из убийц в преступлении своём сознаётся, разве что сумасшедшие. Но здесь, нужно сказать, я вам верю, точнее, ему. Экспертизу провели орудия убийства, и отпечатков не нашли, а отыскали нитку, она за заклёпку на рукояти зацепилась. Наш убийца, скорее всего, в перчатках действовал, а соседа вашего, Бориса Аркадьевича Измайлова, только с голыми руками видели, и на месте преступления перчаток не обнаружили. Аксельрод свою работу знает как Отче наш, точнее, хе-хе, как Уголовный кодекс, уже всё проверил и дело следователю передаёт, паренька придётся представить для беседы, и чем раньше, тем лучше для него, моя помощь в этом не нужна. Или есть ещё, что вы хотите сообщить?

Сергей достал бумажник, положил на стол.

— Вот это он вытащил у старика.

Панов раскрыл портмоне, достал деньги, пересчитал, положил обратно, пододвинул Травину.

— Однако, — сказал он, — хорошо живут скромные счетоводы. Это ж его жалование почти за два года, если не ошибаюсь, но это пустяки, люди в пожилом возрасте часто бережливостью страдают, а вот банковые билеты интересные, такими в кассе получку не выдают. Знаете, что, Сергей Олегович, пожалуй, за это дело я возьмусь. У вас какие планы на сегодня?

— Смена только вечером начнётся, весь день свободен.

— Вот и хорошо, — адвокат вырвал из блокнота листок, написал номер телефона и адрес, — я в половине третьего в суде выступаю, процесс интересный, мужа обвинили в убийстве жены, а дальше копнуть не соблаговолили, так что следователю туго придётся, уж поверьте. Только к вечеру освобожусь. Если Измайлова сейчас отыщете, звоните секретарю, он подскажет, где меня найти, ну а если не найдёте, мой адрес здесь указан, после театра, часов в десять-одиннадцать, я дома, ложусь поздно, до полуночи можете смело являться. Дело я запрошу, как следователь его откроет, не раньше следующей недели, так что время ещё есть, паренька предварительно хочу расспросить, уж приведите обязательно. Представление на допросе будет стоить по таксе три двадцать пять, и, думаю, этим всё ограничится. Деньги пока что припрячьте, лучше их вообще не показывать, коли не спросят, а то отправят вашего Бореньку под Полтаву к товарищу Макаренко, в колонию Горького, оттуда уже не сбежишь. Хотя, может быть, оно и к лучшему, говорят, талант у товарища педагогический. В общем, придержите.

Бореньку Травин не нашёл. Комната Измайловых была заперта на висячий замок, видимо, так Маша хотела своего брата удержать, ключ от замка висел тут же на гвоздике. Сергей сомневался в том, что подобные препятствия пацана удержат, он постучал несколько раз, не дождавшись ответа, снял замок и вошёл внутрь. Комната оказалась пустой, окно открыли изнутри и притворили не до конца, через него в комнату проникал холодный зимний воздух. Однако следов тела под окнами не было, значит, Боря не стал прыгать вниз, а залез наверх, на чердак, через слуховое окно. Травин ещё раз огляделся, жили брат с сестрой очень скромно, наверное, украденные парнем деньги им бы не помешали, на тумбочке возле кровати Сергей заметил странный для этого места предмет. Золотой хронометр марки Картье, с кожаным ремешком, для студентки техникума был слишком дорог. Молодой человек приложил часы к уху, ничего не услышал, перевернул их, на крышке красовался вензель из двух переплетённых букв и надпись на французском языке «Mieux vaut tard que jamais» [1] . Корпус часов был покрыт царапинами, по стеклу возле заводной головки с голубым камушком прошла трещинка, и тем не менее, стоили они немало. Возможно, кто-то из поклонников сделал подарок, по незнанию или умышленно вместо дамского браслета мужской преподнёс, или ещё откуда-то взялись, но гадать, или лезть в личную жизнь Маши, Травин не собирался. Аккуратно положил часы обратно, на то же место, и ушёл, убедившись, что малолетки здесь нет. В конце концов, раз уж Панов считал, что никаких последствий задержание пацана не повлечёт, то и ему, Сергею, беспокоиться особо не следовало. Возможно, как и лезть в чужую комнату, но что сделано, то сделано. Он заглянул к себе, написал на листке бумаги краткое послание для Маши, положил на тумбочку, собираясь занести его перед работой, и отправился прогуляться. Переход на новую должность подарил Сергею много свободного времени, которое он после ухода Кольцовой часто не знал, чем занять. Мотоцикл пока что внимания не требовал, стоял отремонтированный и отполированный в гараже и ждал весны, книги разве что перед сном годились, с Капой он встречался едва ли раза два в неделю, и то как-то на бегу, а приятели все как один были сплошь семейные, у них кроме Травина забот хватало.

В столовой Нарпита на Новослободской за шестьдесят пять копеек подавали обед из трёх блюд со сладким десертом и чаем, порции были небольшие, но с добавкой выходило в самый раз. Рядом, в Народном доме имени эсэра-террориста Каляева, днём за двадцать копеек устраивали киносеансы, вечерняя афиша обещала спектакль «Царица Софья» с артисткой Мраморной. Через Лесную улицу высились стены Бутырской пересылки, конвой только что вывел заключённых на осмотр в туберкулёзный институт, они шагали парами, чинно держась за руки, словно дети на прогулке. Тут же, на улице, стояли шахматные столы, частью занесённые снегом, на очищенных играли местные жители. Несмотря на близость тюрьмы, этот район считался относительно благополучным, а вот рядом, если перебраться через Сущёвский вал в районе Лазаревского клабища, начиналась и шла до Бутырского хутора Марьина Роща, заселённая в основном нетрудовым элементом. Элемент этот не трудился официально, а так даже очень работал — шарил по карманам, варил самогон, перепродавал краденные вещи, содержал притоны и устраивал налёты на сберегательные и профсоюзные кассы, грабил магазины и щипал нэпманов. Малолетние хулиганы собирались в шайки и нападали на прохожих и жителей окрестностей, не давали житья работницам парфюмерной фабрики «Свобода», да так, что те боялись в одиночку до трамвая добираться. Именно в этом районе, по словам Маши, жили новые знакомые Бориса.

На углу Травин купил пирожков с мясом и яйцом, полфунта сыра и бутылку молока, заглянул к себе домой, подогрел молоко на примусе, бросил туда кусок сахара, взял старый тулуп, книжку Джека Лондона, поднялся на второй этаж дома семь, а с дальней площадки по винтовой лестнице — на чердак. Послышался шорох, и тут же всё стихло.

— Я разговаривал с адвокатом, — негромко сказал Сергей, — хороший человек, надёжный, так он сказал, что наказанию ты не подлежишь по возрасту, даже если пырнул этого старика. Но у милиции есть предположение, что это сделал кто-то другой, так что ты тут пока посиди, подумай, что и как, а завтра я утром со смены вернусь, и мы с тобой можем вместе к товарищу Панову сходить. Или продолжай бегать, они, кстати, твоё имя в цирке узнали, скоро заявятся. В следующий раз там, где работаешь, не воруй.

Нравоучения у Травина получались кое-как. Пустота молчала.