Невесты в погонах. Страница 4

На Красной площади Елена увидела зарубежную делегацию. И обомлела. Впрочем, иностранцев все прохожие и гуляющие рассматривали как чудо-птиц, вроде попугаев среди обычных голубей.

Никаких богатырских, подбитых ватой, плеч, у женщин. Декольте не вызывающе глубокое, но все-таки откровенное. Рукав – реглан, линия плеч плавная, женственная. Силуэт – песочные часы: узкая талия и пышная юбка, явно с жёстко накрахмаленной нижней юбкой. Боже, как красиво! Мода для принцесс. От охватившей белой зависти Елена почувствовала себя немного больной. Она всегда страдала, когда ее наряд был несовершенен. Ведь одежда – это то, с помощью чего ты можешь сделать себя лучше. Ты не можешь выбрать цвет глаз, длину ног или размер бёдер, но красивое, модное платье подчеркнёт твои достоинства и скроет недостатки. В твоих силах сделать себя неотразимой. Это твоё право и даже обязанность как женщины!

Елена радовалась, что едет в Германию не служить, а работать. И ей не придётся носить жуткую военную форму, способную изуродовать любую, даже самую хорошую фигуру.

К Светлане подошла невысокая девушка. Прядь курчавых черных волос свисает до самой переносицы, но руки заняты вещами, не поправить. На спине вещмешок. В верхнем ряду зубов сверкают золотые коронки. Улыбалась она открыто и доброжелательно, точно они были знакомы, но Светлана про это знакомство забыла, а девушка ничуть не обиделась.

– Привет! Ты на этот поезд?

– Да, – кивнула Светлана.

– Какой вагон?

– Восьмой.

– И у меня! А место?

– Пятнадцатое.

– Здорово! У меня шестнадцатое. Пошли залазить?

– Что? – не поняла Светлана.

– Залазить в поезд, – пояснила попутчица. И вдруг, поставив чемодан на платформу, замахала призывно рукой. – Смотри! Вон еще одна. Наверное, тоже из наших.

К ним направилась стройная, очень эффектная девушка, похожая на киноактрису. Короткая стрижка, темно-русые волосы слегка завиваются на кончиках. А как одета!

– В Германию, вагон восьмой? – заулыбалась чернявенькая.

Она говорила с южнорусским акцентом, хэкала: «Хермания, вахон».

– Да! – улыбнулась сероглазая «актриса». – Здравствуйте!

– Вы не опасаетесь, – спросила Света чернявенькую, – что у вас будут проблемы с багажом? Ведь предупреждали: один человек – одно место.

Светлане хотелось взять с собой побольше книг, но пришлось ограничиться словарями.

– Да шо они мне сделают? На гауптвахту посодють? Оно всё нужное, а если придерутся, я им: «Пожалуйста, ковыряйтесь в моём исподнем, выбрасывайте лишнее».

В купе первой вошла Тамара. Заволокла пожитки. У окна сидел и читал газету парень, старший лейтенант. Увидев, кто пожаловал, он вскочил, стукнулся головой о верхнюю полку, сел обратно. Снова встал, теперь пригнувшись, выпрямился в проходе и пробормотал:

– Девушки…

– Ага, – весело откликнулась Тамара. – В натуральном виде, живые и не кусаемся. Есть возражения?

– Нет, простите! Я выйду, вам надо расположиться. Позвольте?

Девушки расступились, он вышел.

– Симпотный, – оценила Томка, когда за старлеем закрылась дверь. – И сразу видно, что интеллихент. Девки, давайте знакомиться. Я Тамара, то есть Томка. С Донбассу, из города Кáдиевка. Слыхали? Бывший Серго Орджоникидзе. Нет? Та вы шо? У нас же в Кáдиевке Стаханов трудовой подвиг совершил.

Светлана поставила на полку свой чемодан.

– Меня зовут Светлана. Я живу… жила в Ленинграде.

– А я Елена. Из Новосибирска.

Продолжая переговариваться, они достали из чемоданов туалетные принадлежности и халатики, затолкали багаж под сиденья.

Вагоны дёрнулись – поезд тронулся. Мимо поплыли здание вокзала и толпа провожающих.

Елена и Тамара сидели у окна и смотрели на уплывающую Москву с радостью и надеждой. Светлана хмурилась – сомнения не отпускали. Они ощущались как стиснутая пружина: мгновение – и она распрямится, больно ударив. Светлана привыкла к ожиданию этого мгновения перед болью. Она не любила приключений, и мечты у нее не было. Ее привычный мир напоминал тетрадку в клеточку: всё заключено в чёткие рамки, в каждой клеточке ежедневно появляется аккуратно выписанный знак.

– Девчаты, есть хотите? – спросила Тамара. – Я пирожков в буфете купила. – Она расстелила газету, оставленную старлеем, и принялась выкладывать пирожки из авоськи. – У меня много харчей было, но дядька-попутчик такой прожорливый попался, полкурицы зараз умял и пяток яиц. У самого только водка была, а я не пью. Объективно-принципиально. И шо мне было делать? Изо рта у него ту кýрку выхватывать?

– В Москве я останавливалась у знакомых, – сказала Елена. – Они мне с собой пряников дали.

Она не стала уточнять, что как свитер с шапочкой и шарфиком, так и черный и белый школьные фартуки для дочери хозяйки, которые Елена шила всю ночь, были платой за постой и пряники, годные разве что для забивания гвоздей. Приютивших ее москвичей нельзя было назвать ни душевными, ни щедрыми. Однако без их милости пришлось бы ночевать на вокзале. Не идти же в гостиницу. Гостиницы, рестораны – это другая жизнь. Жизнь, в которую таким, как она, хода нет.

У Светланы ничего съестного не оказалось. Не догадалась купить. Утром, сойдя с питерского поезда, отстояв очередь, она позавтракала в буфете Ленинградского вокзала. Доехала на метро до Белорусского, до четырёх пополудни сидела в зале ожидания, ожидая не столько поезда, сколько знакомого приступа. Приступа страха, приступа боли. Очень неловко, стыдно перед девушками. Есть-то хочется, несмотря на смятение чувств.

– К сожалению, ничем не могу вас угостить, – призналась она со вздохом. – Но я обязательно схожу в ресторан и куплю какой-нибудь еды.

Тамара и Елена принялись дружно ее отговаривать. Им еще ехать и ехать, катить и катить, успеет Света в ресторане раскошелиться. Там ведь цены! А на станциях будут торговки с пирогами, с молоденькой картошечкой, посыпанной укропом, с творогом и сметаной, с малосольными огурчиками, с жареной рыбой и котлетами. Первые яблоки «Белый налив», и черешня будут. Зачем же тратиться? Какой нормальный человек ходит в ресторан, когда ему под окна приносят свежее, домашнее и по доступным ценам?

Светлана слушала их молча, не возражала. Смотрела то на Тамару и Елену, сидевших напротив, то переводила взгляд на окно. И было совершенно ясно, что она поступит так, как считает правильным, и все аргументы «против» будут напрасны.

Она не могла объяснить добрым девушкам, что у нее есть заповеди. Не библейские, разумеется. Заповеди Светланы состояли из афоризмов, мудрых высказываний великих людей. И среди важнейших жизненных установок была следующая – человек за всё платит сам и потому он свободен. Это сказал Горький устами Сатина в пьесе «На дне». Светлана, при своей любви к порядку и неприятию случайностей, авантюр, сюрпризов, хотела быть свободной в заполнении клеточек каждого дня. Правда в месяцы, предшествовавшие принятию решения об отъезде, она всё чаще думала: «А человек, который не платит, но ворует, наживается на людском горе, разве он не свободен для своих подлостей?»

– Надо бы помыть руки, – сказала она наконец, чтобы ее молчание не выглядело демонстрацией превосходства.

Опытные путешественницы сообщили, что туалет откроют минут через сорок – гадить в пределах города нельзя.

Что ж, раз не удалось перевести разговор на санитарные нормы, Светлана зашла с другой стороны:

– Лена, вы так прекрасно одеты, вещи сидят на вас безукоризненно. Наверное, сшиты на заказ?

– Зашибись как сидят, – согласилась Тамара, запихивая в рот остаток пирожка. И предложила: – Девчонки, давайте на «ты», а то как буржуазные аристократки.

Светлана невольно хмыкнула. Буржуазные аристократки!

– Сама всё сшила, – пояснила Елена. – Своими руками. У нас в роду все женщины – рукодельницы. Шитье, вязание, плетение кружев. Моя мама – мастерица на фабрике индпошива. Так называется: индпошив, то есть индивидуальный. На самом деле там гонят убогий ширпотреб, противно смотреть. Мы, конечно, немного подрабатываем… Иногда.