Его величество случай. Роман в рассказах. Страница 11

Это чувство полёта, к счастью, он уже испытывал давно, в самом раннем детстве, в доме ныне покойной своей бабушки. И именно бабушка, которая в молодости преподавала итальянский язык в университете, называла внука не Павликом, как мама, а Пеппи — Пеппино. Мама запрещала ей так его называть. Но бабушка не любила маму, считая, что невестка погубила гений её сына.

Когда Пеппино приходил к бабушке, она доставала из комода старинную музыкальную шкатулку и торжественно ставила её перед внуком на стол. Павлик с замиранием сердца заводил механизм, открывалась лаковая крышка, и под райские звуки появлялась прелестная куколка-балерина в розовой кружевной пачке. Она медленно вращалась на одной ножке под музыку. Но когда мелодия умолкала, крышка мгновенно закрывалась. Павлик начинал плакать. Бабушка гладила его по головке, улыбалась и убирала шкатулку обратно в комод.

Пеппино стоял поражённый и не отрываясь смотрел на деревянную крашеную дверь мазанки как на шкатулку, за которой пропала его фея.

Через некоторое время из этой двери вышел высокий худощавый мужчина лет тридцати пяти или сорока, с седеющими висками и с острыми, но благородными чертами лица.

«Он же старик!» — подумал Пеппино.

Мужчина шёл бодрой пружинистой походкой, а на плече у него болтались ласты и маска для подводного плавания.

Фея Нина следовала за ним с яркими пляжными полотенцами и авоськой с фруктами и книжкой. Она улыбнулась Пеппино и сказала:

— Вадим, познакомься. Это наш сосед — Пеппино. Он приехал сюда неделю назад и обещал рассказать нам, где тут что.

Муж феи, посмотрев на Пеппино приветливо и весело, сказал:

— На пляж? Ну веди!

Пеппино взял у Нины авоську, и они втроём отправились к морю. По дороге Вадим расспрашивал Пеппино про особенности морского дна, есть ли поблизости места для подводной охоты, хвастался, как он в прошлом году в Пицунде подстрелил огромного морского ската, и пошутил, что если рыбы не будет, то можно и на русалок поохотиться.

Пеппино с деланой заинтересованностью поддерживал разговор, но думал только о том, что фея тут, рядом. Нина шла позади них, но чуть медленнее. А когда они сильно удалялись, Пеппино чувствовал это спиной и невольно останавливался. И тогда Вадим кричал:

— Нинон, не отставай!

Так он узнал, что у феи есть ещё одно имя — Нинон, которое ей, по его мнению, ну совершенно не подходило.

Они пришли на дикий пляж. Мужчины надули матрасы. Муж феи, взяв маску и ласты, крикнул: «Пока!» — и был таков.

Нина огляделась. Бухту обступали причудливые силуэты гор, зеленели виноградные долины, голубело и искрилось море.

Пеппино, не отрывая взгляда от феи, сказал:

— Посмотри! Это гора Лягушка.

— Чудно! Какая большая. Это скорее жаба, — ответила фея.

— Нет, гора Лягушка, видишь, она будто замерла перед прыжком в море на зернистой гальке, а лапкой пытается поймать маленькую, как комарик, лодочку, в которой плывёт контрабандист, — на ходу стал придумывать Пеппино. — Здесь столько всего интересного: Новый Свет, грот Шаляпина, Голицынская тропа, Зелёная бухта и даже в скале завод шампанских вин, где делают «Новосветское шампанское», — запинаясь от нахлынувшего волнения и пытаясь по привычке произвести впечатление, рассказывал ей торопливо Пеппино.

Он замолчал и вдруг услышал как музыку мерный шум набегающих волн, резкие крики чаек, детский и женский смех. Нина улеглась на матрас загорать. Пеппино постоял в задумчивости, а потом присел рядом на корточки и стал любоваться своей феей. Как шел ей темно-синий купальник в редкий красный горошек и с красной каёмочкой с бантиками на плавках и лифчике. Фигурка точёная, кожа нежная, со слабым золотисто-молочным подмосковным загаром. Пеппино смотрел на неё и чувствовал, что ничего в жизни прекраснее не видел. Вокруг его феи в солнечных лучах рождались дивные линии, создавая как бы образ идеальной женской фигуры. Он вдруг оробел и боялся болтовнёй ей наскучить. Его захлестнула волна нежности и умиления, захотелось о ней заботиться, как о младшей сестрёнке.

— Нина! — сказал он. — Надо переворачиваться, а то обгоришь!

Пеппино в шутку медленно стал сыпать ей в ложбинку вдоль спины меленькие камушки пляжной гальки. Нина затаилась, помедлила, хотя он видел, что ей щекотно, и вдруг с возгласом «Купаться!» помчалась к морю.

Пеппино, замирая от восторга, смотрел, как фея, словно на крыльях, влетела с разбегу в море, и на мгновение мельчайшие водяные капельки вокруг неё образовали радужное сияние. Он будто ощутил за спиной крылья и с радостным возгласом «Нина, я тебя обгоню!» бросился в эту радугу к своей фее.

Они плавали наперегонки, весело дурачились в море, брызгались и резвились, и весь мир казался им удивительно прекрасным или уморительно комическим… И так целыми днями.

А вокруг на пляже наконец дорвавшийся до отпуска на море приезжий народ старался как можно гуще загореть под крымским солнцем, превращая свои тела из дебело-розовых или синюшно-белых в «копчёные окорочка» или в пересушенные шоколадные пряники или сухарики.

Все постоянно что-то жевали: фрукты, овощи, домашние бутерброды с маслом, лузгали семечки. Деловито доставали бутылки, закопанные поблизости в гальку для охлаждения, и пили морсы или ситро. На Судакской набережной под выцветшими плакатами «Решения XXIV съезда КПСС — в жизнь!» стояли в ряд автоматы с газированной водой за три копейки и с молодым кислым крымским белым и красным вином за двадцать копеек. Как правило, автоматы с водой не работали, а с вином всегда были в исправности. За неимением стаканов, которые исчезли как класс, наша парочка набирала вино в припасённую кружку или, если её они забывали, пили, дурачась, из ладоней друг у друга, а потом бежали скорее купаться и смывать липкие от вина руки.

Иногда на набережную привозили люля-кебаб. Их продавали практикантки запорожского кулинарного училища — молоденькие, весёлые, смущающиеся, неуклюжие хохлушки. Они ещё не научились и торговать и воровать одновременно и старались точно взвесить на весах мясной фарш, но сноровки не было и получалось то меньше, то больше требуемых ста сорока граммов, поэтому им приходилось отщипывать или подкладывать толстенькими неумелыми пальцами розово-кровавые кусочки. Рядом лениво без дела маялась старшая повариха. Она могла готовить люля-кебаб только из точно, как в аптеке, взвешенной порции фарша. Ждать ей приходилось очень долго, и она развлекала публику шутками и прибаутками, снимая напряжение очереди:

— Ой, люди добрые, шо же вы таки неласковы! А подывыся вы, яки гхарна наша Гхаля, какыв у ней красный бузочек в голове! Ну шо же трошки у ей нэма сноровки тута. Может вона притомилася ночкой. Ха-ха-ха!

Так как больше ничем съестным не торговали, то за люля-кебабом выстраивалась длинная очередь из голодного народа в плавках и купальниках, нередко вспыхивали ссоры, драки, но также завязывались знакомства, крутились курортные романы.

Вечерами, когда Нина с мужем выходили на прогулку, Пеппино всегда оказывался в их дворике на скамейке. Они втроём бродили по узеньким улочкам Судака. Белые опрятные мазанки утопали в цветущих магнолиях, а заросшие виноградом дворики пестрели, как флагами, бельём на верёвках. Слышались невнятные звуки речи дикторов, музыки. Это некоторые сердобольные хозяева выносили во двор под навес старенький, с мутной линзой чёрно-белый телевизор КВН, вокруг которого собирались курортники. Они увлечённо смотрели любимые передачи тех лет: «Клуб путешествий» с Юрием Сенкевичем, «В мире животных» с Николаем Дроздовым, а если повезет, то футбол. Почти обязательным для «сознательных и политически подкованных» советских людей являлся просмотр ежевечерней программы «Время». Дикторы Кириллов и Леонтьева с пафосом рассказывали про «битву за урожай», про выдачу на-гора стольких-то тонн металла из мартеновских печей, про соцсоревнование и одобрение народом решений XXIV съезда КПСС. Политический обозреватель Леонид Зорин с нескрываемым ужасом, застывшим в увеличивающих линзах, показывал душераздирающие кадры из США, где на улицах Вашингтона бездомные негры спят на вентиляционных решётках.