Волк и корона крови (ЛП). Страница 5

Я коротко киваю.

— Доброе утро.

Главный Оракул выступает вперед, ее облачение мерцает.

— Принцесса Бриони, Вечный прислал известие, что Ваше подношение не требуется.

Теодора замирает, дыхание перехватывает.

Я уверена, что ослышалась. Ладанные пары, должно быть, вызывают у меня галлюцинации.

— Простите. Мне послышалось, Вы сказали…

— Вы расслышали верно, — говорит второй Оракул. — Сегодня не будет церемонии якорения. Ваше подношение более не требуется.

Более не требуется.

Слова лишены смысла. Более не требуется, более не требуется, более не…

Всю жизнь я была необходима. Играла предписанную роль, стержень Покрова. Одна из Якорей Алексиоса в смертном мире. Проливала для него кровь с тех пор, как научилась ходить. Умирала за него снова, и снова, и снова. Пожалуй, почти впечатляет, до какой степени самоотречения дошла.

И теперь я больше не нужна?

— Не понимаю, — произносит Теодора. — Моя сестра чем-то оскорбила его?

Оракул поворачивает голову к ней.

— Воля Вечного не подлежит сомнению смертных.

Всё мое придворное воспитание до последней крупицы уходит на то, чтобы не броситься через алтарь и не придушить Оракула ее же вуалью.

— Две недели назад я была незаменима. Теперь я — ничто, — произношу ровным голосом, несмотря на колотящееся сердце. — Алексиос поделился причинами или предпочитает держать нас в неведении?

Третий Оракул отвечает.

— Вы живете и умираете по милости Вечного, и он лишил вас ее. Больше говорить не о чем.

Милость. Как драгоценно.

— Верните всё как было, — резко говорит Теодора. — Моя сестра готова совершить подношение и исполнить свой долг, — она прожигает их взглядом, которым и заслужила прозвище холодной стервы. — Ваша обязанность — взять ее кровь.

— Вы больше не регент, принцесса, — говорит Главный Оракул. — Здесь у Вас нет власти.

Теодора вздрагивает, и я вижу, что колкость попала в цель. Она тяжело сглатывает при напоминании обо всем, чего лишилась.

— Ах да, — говорю я. — Запамятовала, что послушание — непременное условие для верных Алексиоса. Скажите, Вы получаете свое положение лишь потому, что являетесь бастардами от полубогов и людей, или существует экзамен на подобострастную преданность? Проверяет ли он отсутствие индивидуальности? Любопытно, как это устроено.

Оракулы ахают. Кажется, одна из них давится собственной слюной под вуалью.

— Бри, — говорит Теодора. — Пойдем. Мы уходим.

Уже тянусь к руке Тео, когда третий Оракул произносит:

— Если Вы сомневаетесь в наших словах, принцесса, взгляните на свою метку.

Я оборачиваюсь.

— Что Вы сказали?

Оракул указывает на мое запястье — золотой браслет Отмеченной, который ношу, сколько себя помню.

— Убедитесь сами.

Дрожащими пальцами расстегиваю застежку, дыхание учащается. Это, должно быть, ошибка. Какое-то извращенное, ритуальное унижение.

Браслет падает, на внутренней стороне запястья выжжена перечеркнутая метка Алексиоса. Тот самый символ, что провозглашал меня его Отмеченной с того дня, как я родилась и получила каплю его крови, как и всякий другой младенец в Лусени. Только теперь око закрыто.

И на мне стоит метка смерти.

Крохотная отметина. Вот и всё, что нужно, чтобы разрушить жизнь.

Все эти годы я истекала кровью ради Покрова — умирала сотнями смертей. Ложилась на алтарь снова и снова и чувствовала, как сердце останавливается, задолго до того, как вообще поняла смысл жертвы.

Вспыхивают воспоминания о маленькой девочке, сбитой с толку и перепуганной, слезы текут по щекам, пока она умоляет их остановиться. Молит не причинять боль, снова. Но церемониальный клинок рассекает кожу, мир меркнет по краям, и Пустота поднимается, чтобы забрать ее. Никто не слушает. Никому нет дела.

Боги не отвечают на мольбы. Чудовища редко это делают.

— Я ни разу не пропускала подношение, — едва слышно произношу, глядя на обличительный символ. — Ни единого раза.

Главный Оракул разглядывает меня молча.

— Месяцами люди в этом городе бросали розы к Вашим ногам, вместо того чтобы проливать свою кровь для Вечного. Он проявил к ним больше милосердия, чем ко многим другим. Вот каковы последствия.

Лицо горит. Я никогда не просила их поклонения. Лишь делала то, что требовалось Теодоре, — выставляла единый фронт, когда наш дядя бросил трон. Давала публике хоть малую толику уверенности, что Дом Девалиант не разваливается.

Но я наблюдала, как их осторожные вопросы обращались восхищением, а затем превратились в нечто куда более опасное: почитание. Каждое подношение и шепот молитвы в мое имя, давали Вечному всё больше поводов презирать меня. Следовало распознать тревожные знаки, когда толпы начали расти за дворцовыми стенами.

Дитя попросило моего благословения сегодня.

— Вы не можете говорить всерьез, — произносит Теодора, глаза пылают. — Они любят ее, потому что она за них умирает. Потому что Бриана та, кто выходит и показывает, что нам не плевать. Может, если бы Алексиос протащил свою задницу сквозь Покров, чтобы успокоить Отмеченных, вместо того чтобы посылать своих бешеных псов выреза́ть народ, люди не стремились бы так отчаянно нарушать клятвы.

Возмущенные вздохи проносятся среди Оракулов.

— Следи за языком, девчонка, — шипит Главный Оракул. — Или Вечный может решить, что твой язык лучше будет смотреться на его стене.

Тео делает шаг вперед.

— Тогда пусть спустится и вырежет его сам.

Я должна это исправить. Он не может просто обречь меня на казнь после жизни верной службы.

— Позвольте совершить подношение сейчас. Еще есть время…

— Нет, — обрывает Главный Оракул. — Суд Вечного окончателен. Его не отменит наглая девчонка, не знающая своего места.

Вот оно. Я — ничто. Хуже, чем Неотмеченная¹⁹. Та, кого следует сторониться, выследить и забить на улицах. Ведь с каких это пор боги бывают справедливы к тем, кого порабощают? Кем владеют? Я всего лишь инструмент, изживший полезность.

Руки дрожат, пока застегиваю браслет на запястье и скрываю метку. Поворачиваюсь и шагаю прочь из храма, Теодора и Сайлас пристраиваются позади. Мой стражник бросает скрытный взгляд. Любопытно, что он думает, зная, что принцесса, которую он поклялся защищать, теперь пария²⁰.

Впрочем, это неважно. Когда явятся Исполнители, его мнение будет стоить меньше, чем ничто.

Солнечный свет во дворе чересчур ярок. Останавливаюсь перед самой большой статуей Алексиоса, изучая совершенные черты бога, приговорившего меня к смерти. Он возвышается над нами, высеченный из обсидиана и мрамора, красные самоцветы мерцают в резных складках облачения, призванные изображать капли крови.

— Бри, — голос Теодоры тих. — Что ты делаешь?

— Просто провожу минутку с моим палачом, — моргаю, сдерживая жгучие слезы. — Кажется, этого требует вежливость.

Взгляд цепляется за фреску, написанную на задней стене двора. Она изображает шестерых Исполнителей Алексиоса, парящих над дымом и руинами разрушенного города, с обнаженными мечами и широко раскинутыми крыльями. Диких и грозных. Прекрасных и жестоких.

И его.

Волк в самом центре. Позолоченные доспехи забрызганы кровью, радужки пылают, будто расплавленное золото. Помню тяжесть его взора. Удушающее давление силы, древней и непостижимо огромной.

Никогда не давай мне повода прийти за тобой.

Ну, вот и всё. Полагаю, он скоро явится за долгом.

Я не должна давать ему повода для нареканий. Пусть глядит мне в лицо и знает, что это не моя вина.

— Сайлас, — протягиваю ладонь, не отводя глаз от росписи. — Одолжи свой нож.

Пауза.

— Принцесса?

— Тот милый клинок, что ты так любишь. Давай сюда.

Вижу, как он гадает, не треснул ли рассудок его подопечной. Не поддалась ли я безумию, что бежит в крови Девалиантов подобно бомбе, ждущей подходящего момента, чтобы взорваться.