Волк и корона крови (ЛП). Страница 18

Втягиваю дрожащий вдох. Воздух в карете кажется слишком густым, и мне до безумия хочется наружу, наружу, наружу…

Краем глаза замечаю мерцание — Покров ловит солнечные лучи. Он висит над пиками, завеса звездного света, что колышется и танцует, как живое существо.

По его поверхности расцветают краски: розовый и мерцающее золото, индиго и красный, перетекая друг в друга над снежными склонами. Сверкает всюду, куда падает этот свет.

— Жестоко, правда? — бормочу я. — Как нечто столь изысканное может требовать такую чудовищную цену.

Губы Идриса сжимаются в мрачной гримасе.

— Творения богов таковы.

Тошнота подступает к горлу. Проглатываю ее и встречаю взгляд дяди.

— Ты ведь сделаешь это? То, что сказала Оракул.

— Ради Вартены.

Два слова. Будто они способны вместить начало и конец всего сущего.

Давлюсь горьким смехом. Конечно, он сделает. Благоволение Вечного стоит сотни принцесс-клятвопреступниц. Тысячи. Для него я меньше, чем ничто, — просто туша, которую можно сбросить в неглубокую могилу. Еще одна обреченная женщина, которую убьют и выбросят.

Убьют.

Нужно признать правду о том, что вот-вот произойдет.

Ярость вспыхивает мгновенно. Испепеляющая. Она заполняет голову ревущим шумом, сужая весь мир до стука пульса, до урагана мыслей. Что дала мне Вартена? Ничего, кроме жизни, проведенной в цепях алтаря. Думаю о каждом порезе, о каждом кинжале, вогнанном в меня по велению Вечного. И ради чего?

Пальцы сжимаются в кулаки. Что было бы, дай я всей этой ярости вырваться наружу хоть раз? Если бы я обратилась против всех, заставила бы их истекать кровью так же, как они заставляют меня?

Думаю о Волке на лесной поляне. О тех янтарных глазах, впивающихся в мои, горящих порочным интересом. По крайней мере, он выполняет свою работу честно. По крайней мере, Волк убивает быстро.

Отнесись ко мне как к равной.

— Не могу поверить, что говорю это, но я бы предпочла умереть от руки Волка, чем от твоей, — встаю, удерживая равновесие, держась за сиденье, и колочу по крыше. — Останови карету! — кричу вознице.

— Сядь, Бриони.

— Я сказала, останови.

— А я сказал, сядь.

Да к черту.

Карета немного замедляется. Дергаю дверную ручку и прыгаю на дорогу, острые камешки разлетаются под ногами.

Идрис хватает меня прежде, чем успеваю сделать шаг. Бью кулаком и попадаю во что-то мягкое. Он крякает, но хватка на моей руке становится только крепче, оставляя синяки.

— Пусти! — вырываюсь. — Убери от меня руки, жалкий ублюдок…

Он швыряет меня в грязь, придавливая всем своим весом, выбивая воздух из легких, пока я не начинаю задыхаться. Дядя вгоняет колено мне в грудину.

— Отпусти.

Я брыкаюсь, вкладывая в движения остаток сил. Царапаю всё, до чего дотягиваюсь. Но Идрис лишь сильнее давит коленом и обхватывает ладонью мое горло, сжимая, перекрывая воздух, пока перед глазами не начинают роиться яркие искры. Пока грохочущий белый шум не заглушает всё остальное.

Краем глаза улавливаю движение. Возница. Он смотрит на нас с открытым ртом, словно не зная, стоит ли ему вмешаться.

— Возвращайся в карету, — говорит Идрис, не отрывая от меня взгляда. Его большой палец вдавливается в горло. — Эта девица — клятвопреступница.

Рот возницы захлопывается. Он смотрит на меня снова, и я вижу это — момент, когда он решает, что я того не стою. Я ничто. Он поворачивается и шагает к своему месту, словно в десяти шагах от него никого не убивают.

Оставляя на произвол судьбы.

— Пожалуйста, — хриплю Идрису. Отчаянно хватаясь за жизнь. Выталкиваю слова сквозь смыкающееся горло. — Пожалуйста, просто позволь…

— Нет, — свободная рука Идриса тянется к сюртуку, и он извлекает усыпанный самоцветами кинжал. — Вечный хочет твоей смерти, и ты слышала Оракула. Лучше сделаю это сам, пока он не обратил свой взор на меня.

Я оскаливаю зубы. Ярость внутри мечется о ребра.

— К черту Вечного. К черту Вартену, и к черту тебя.

Он встречает мой взгляд. Держит его.

И затем погружает лезвие в живот.

Дядя вонзает оружие снова и снова, кряхтя от усилий. Всё происходит так быстро. Даже не чувствую, когда он проворачивает и вырывает клинок в последний раз. Всё настолько онемело, мне так холодно. Чувствую во рту вкус крови.

Сквозь черную пелену, застилающую зрение, вижу его склонившийся надо мной силуэт на фоне солнца.

— Я бы отвез тебя обратно для погребального костра, — говорит дядя, вытирая нож о штаны, — но не хотел бы вдобавок ко всему спровоцировать мятеж.

Его пальцы хватают подол моего платья. Несколькими жестокими взмахами он срезает пропитанную кровью ткань. Оставляя меня в одном плаще, нагую и распластанную, словно подношение.

— Но это сгодится для доказательства, — он выпрямляется и снова смотрит на меня, сжимая окровавленное платье. — Я сочиню хорошую историю, Бриони. Скажу, что ты была храброй. Не молила о пощаде, когда Волк пришел за тобой.

Его желвак дергается, и на мгновение кажется, будто ему почти жаль.

Почти.

Затем дядя забирается в карету и оставляет меня истекать кровью в грязи.

Воспоминания проносятся вспышками.

Я — младенец, получаю первую каплю крови Алексиоса в храме, чтобы образовать Метку, что связывает меня с ним.

Пять лет, — детские уколы пальцев на алтаре сменяются кинжалом в груди.

Шестнадцать, — вырезаю зарубки на коже после церемонии заякорения, потому что чувствую себя настолько оторванной от мира и потерянной, что теряю связь с реальностью.

Девятнадцать, — смотрю, как Идрис тащит тело отца из дворцового леса.

Двадцать, — дядя вваливается в мою спальню, разя вином. «Одесса упала. Мы скажем им, что это был несчастный случай. Сбросилась с Селестинской башни».

Двадцать один, — последний раз, когда я умираю.

Теряю счет возрасту, погружаясь в воспоминания. Они наслаиваются одно на другое: каждая боль от ножа, каждая смерть, каждое воскрешение. Каждый раз, когда я пересчитывала пять зарубок и понимала, что всё это реально. Вечность, спрессованная за глазами, проигрываемая снова, и снова, и снова.

Не та смерть, о которой я торговалась. Но, полагаю, это была еще одна ложь, которой себя утешала. Жертва, вымаливающая крохи достоинства, как голодная собака, выпрашивающая объедки со стола.

Все мы — лишь ходячие трупы на разных стадиях разложения, — сказал Волк. — Разница только в том, сколько мира мы заберем с собой, когда наконец уляжемся.

Болит всё, и одновременно — ничего. Лед и пламя, странное, парящее онемение, растекающееся по телу, пока окружение расплывается и становится блеклым по краям.

Бывают исходы и хуже, наверное. Более жестокие.

Но пока Пустота тянется забрать меня, думаю, что это тоже своего рода особенная жестокость.

Быть брошенной во тьме и холоде. Одной и неоплаканной.

Позабытой так скоро.

Приземляюсь на узкий выступ вдоль хребта Дуэхавн, взметая в воздух снежные вихри.

Алексиос не оборачивается на мое приближение. Красно-черные крылья широко раскинуты на фоне ночного неба, пока он ставит сапог на предмет у своих ног — тело. Вернее, бесформенную груду сломанных конечностей и выдранных перьев. Похоже, кто-то взбесил его.

Сейчас этим «кем-то» стану и я.

— Вижу, развлекался, — произношу я.

Кожаный джеркин²⁶, что на нем, обтрепан по краям — одежда для тренировок, а не привычный парадный доспех. Руки остаются обнаженными, выставляя татуировки на всеобщее обозрение. Узнаю созвездия, наколотые на бицепсах, но не могу разобрать письмена, струящиеся по предплечьям, — язык, который умер задолго до моего рождения.

Мерцающая завеса Покрова простирается перед нами. Цвета колышутся и бурлят, ленты изумрудного и аметистового пронизывают угасающий звездный свет. Но всё, что я замечаю, — дыры. Места, где сквозь разломы виден ландшафт Вартены, хотя его там быть не должно.