Волк и корона крови (ЛП). Страница 14

— Жаль, столько ограничений, — он ведет нож ниже, царапая ключицу, и по телу бегут мурашки. — Может, я бы хотел сделать из тебя шедевр.

Его шедевр.

Разумеется, бездушное чудовище вроде Волка видит в жестокости искусство.

— Почему? — спрашиваю с горечью. — Потому что я Якорь, или потому что единственная, кто додумался потратить драгоценный воздух на переговоры с тобой?

— Потому что я триста лет ждал возможности насадить на свой нож еще одну Девалиант, а какой-то безрукий кретин, — он постукивает по шраму, — попытался отнять тебя у меня. Я собираюсь тобой насладиться.

Сжимаю челюсти.

— Нет.

Он выгибает бровь. О, Волк наслаждается этим. Потому что я — добыча, которая кусает в ответ, пусть даже это тщетно. Я знаю это. Он знает. Волк опускает кинжал, очерчивая изгиб моей груди сквозь тонкий шелк, словно испытывая. Проверяя, что сделаю.

Я даже не шевелюсь.

— Тогда чего же ты хочешь, Девалиант? Чтобы поцеловал тебя, прежде чем прикончу? — его взгляд переключается на мои глаза, пока он шепчет: — Грубо или нежно?

Перехватываю его запястье.

— Я бы предпочла умереть с твоей кровью на своих руках.

На миг думаю, что он все-таки полоснет меня. Но вместо этого Волк медленно улыбается и отстраняется, поднимаясь на ноги. Он встряхивает крыльями, по комнате разносится шелест перьев.

— Тогда вставай, — приказывает он, убирая клинок в ножны.

— Что?

— Дважды просить не буду.

Выбираюсь из постели, глядя, как он тянется к застежкам нагрудника. Ловко расстегивает пряжки и роняет доспех на пол с приглушенным лязгом. Дыхание перехватывает, когда он снимает рубашку, закрепленную меж золотых крыльев, обнажая торс, — сплошь из тугих мускулов и мерцающей кожи. В этом боге нет ничего мягкого. Его тело — такое же оружие, как и кинжал.

У меня пересыхает во рту.

— Что ты делаешь?

— Играю со своей едой, прежде чем съесть, — отвечает Волк с усмешкой.

Всё внутри меня замирает. Его обещание даровать достойную смерть не было скреплено кровью. Ни контракта, ни божественных обязательств. Если захочет, то может сделать мою кончину долгой и мучительной.

— Значит, я мышь, а ты кот?

— Мышь? Нет, — Волк обхватывает ладонью мое горло. Не сжимая, но предупреждая, что может сделать это. — Мыши достаточно умны, чтобы не диктовать котам условия. Они знают свое место.

Пульс трепещет под его хваткой.

— Кто же я тогда?

— Отпрыск высокомерного дома, которой следовало бы быть благодарной, что я ее развлекаю, вместо того чтобы просто перерезать глотку и на том закончить вечер.

Он тянется за спину и извлекает кинжал поменьше из скрытых ножен между лопаток. В металле пульсирует сила — в это лезвие вплетена божественная магия.

— Работа Турпори²⁵, — произносит он, наблюдая за мной. — Единственный металл, способный заставить Вечного истекать кровью, — он хватает мою руку, вкладывает рукоять в ладонь и смыкает мои пальцы вокруг. — Я не шутил, тогда в саду. Мы с тобой не равны. Я — бог, а ты всего лишь обреченная девчонка, живущая во времени, что позволил тебе одолжить. Но раз ты не заслужила моей казни, исполню твое предсмертное желание. Возьми этот клинок и вырежь себе смерть настолько памятную, что я пронесу ее сквозь вечность.

Я моргаю.

— Это уловка?

Он хмурится.

— Никогда не хитрю, если дело касается пролития крови. Это единственное, что я чту.

Это должно быть ловушкой — жестокой игрой. Но сколько ни всматриваюсь в его лицо, не нахожу и следа обмана. Лишь мрачное предвкушение.

— Зачем? Почему ты позволяешь мне это?

— Мне скучно. А ты занимательна. Так что поздравляю, сегодня ночью ты станешь моим развлечением. Даю тебе настоящий шанс заслужить свою смерть — без трюков. Без ловушек. Только ты, я и этот нож, — его губы касаются моего уха, пока он шепчет: — Куда бы ни пожелала вонзить его, Девалиант. Я всецело твой.

— Куда угодно?

— Именно это я и сказал. Так что либо дерись, либо умирай. Выбор за тобой.

Моя рука дрожит, пока изучаю клинок. Во мне вздымается вихрь чувств — целая жизнь подавленной ярости рвется на волю.

— Что, если мне надоело быть игрушкой божества?

Его снисходительный настрой исчезает в один миг.

— О, бедняжка, — глумится он. — Какая же дерьмовая карта тебе выпала, да? Принцесса, вспарывающая себя каждую неделю, как послушная маленькая жертва. Позволяешь всей этой беспомощной злости гноиться внутри.

Перед глазами проносятся воспоминания. Оракулы прижимают меня к алтарю. Камень холодит спину. Нож ложится на грудь, и Главный Оракул отдает резкий приказ — ни сочувствия, ни сожаления.

Лежите смирно, принцесса. Прекратите ерзать.

Пальцы стискивают рукоять кинжала.

— Эта казнь — единственное, что, как тебе кажется, ты можешь контролировать, — глумится Волк, вырывая меня из воспоминания. — Твоя последняя отчаянная попытка сохранить жалкий огрызок достоинства перед самым концом. Потому что это убивает тебя, верно? Осознание, что сколь бы ревностно ты ни платила подношения и сколь храбро ни вела переговоры, станешь всего лишь еще одной тушей, гниющей у моих ног.

Я и не знала, что можно ненавидеть кого-то так сильно. Какой-то самоубийственный порыв требует подначивать его. Проверить, как далеко могу зайти.

— Может, мне вонзить этот клинок тебе в глотку и смотреть, как ты захлебываешься собственной кровью, — произношу, оскалив зубы.

— Плюс за амбиции, но я не просто полубог. Чтобы убить Вечного, требуется больше, чем просто кинжал Турпори, — он издает короткий смешок. — Но открою тебе секрет. Крупица мудрости от бога, повидавшего больше смертей, чем должно: все мы — лишь ходячие трупы на разных стадиях разложения, ожидающие конца. Разница только в том, сколько мира мы заберем с собой, когда наконец уляжемся. Так что прими то, что я тебе даю. Это больше, чем заслуживает Девалиант.

Воздух густеет. Что-то дикое обжигает мои вены, рыча: Сделай ему больно. Сделай больно так, как делали тебе.

Должно быть, он видит это — темную эмоцию, что нарастает внутри, всю ярость и подавленное насилие, готовое выплеснуться между нами. Его следующие слова сотрясают меня, вкрадчивые и сокровенные.

— Как ты хочешь разорвать меня? Куда вонзишь свои когти и зубы и как сильно?

Прежде чем успеваю одуматься, толкаю его. Он усмехается, когда ударяется о кровать. Волк устраивается на смятых простынях с таким видом, будто он здесь хозяин.

Будто он владеет этим пространством. Владеет мной.

Так близко, что невольно изучаю кольцо расплавленного золота, окаймляющее его радужки, то, как ресницы отбрасывают резкие тени на скулы. Кожа отливает блеском дробленых алмазов.

Я ненавижу его. Так сильно ненавижу за красоту, что взывает к какой-то низменной, примитивной части моего сознания, которая глядит на чудовище и думает «да, пожалуйста», вместо того чтобы бежать.

Встаю между его разведенными бедрами, протягивая руку, пока пальцы не зависают над крылом. Тешусь мыслью, какие звуки он мог бы издать, дерни я так, чтобы эти золотые перья отделились вместе с плотью и кровью.

— Любое место сойдет? Даже…

Его ладонь выстреливает вперед и хватает мое запястье, награждая суровым взглядом.

— Позволь пояснить. Никто не касается крыльев божества. Даже прелестные маленькие жертвы.

— Значит, это вселенский закон? Не человеческое ограничение?

Его хватка крепнет.

— Нерушимый. Для всех без исключения, — затем он отпускает меня и откидывается на локти — древний бог, ожидающий поклонения. — Ну же. Найди достойное применение этому кинжалу.

Заношу нож и прикладываю лезвие к его плечу.

— Заставь меня истекать кровью ради тебя, свирепая девочка, — произносит он.

И это? Вот моя погибель. Последняя нить самообладания рвется.

Вспарываю плоть, оставляя неглубокий порез — больше крови, чем боли. Его дыхание со свистом вырывается сквозь зубы, кулаки сжимаются по бокам, но он не двигается. Вид алого, проступающего на сверкающей коже, заставляет что-то яростное и голодное развернуться под ребрами. Вот на что похожа власть? Головокружительное, захватывающее ощущение? Темная, алчная жажда?