Ладья отходит на рассвете (СИ). Страница 17

— Какие-то неприятности были, — нехотя ответил адъютант. — Рабочие моменты.

— С кем-то из сослуживцев?

— Нет. С местными.

— В Рыбинске?

— Да. С одним… типом. Из портовых.

Иван Павлович кивнул, делая пометку в блокноте.

«Вот ведь какой скользкий! Ну ничего, и не таких раскалывали».

— А здесь, на пароходе, ничего не беспокоило? Нервы, я имею в виду. Ведь путешествие, карантин, неизвестность…

Праскухин дернул плечом.

— Нормально все.

— Вы, кажется, вчера вечером в бильярдной были? — как бы невзначай спросил доктор. — Я проходил мимо, видел свет.

— Был, — адъютант ответил слишком быстро. И тут же добавил: — Не долго. Посидел, поиграл немного.

— В карты?

— В карты. А что? Карты не запрещены.

— Конечно, не запрещены, — улыбнулся Иван Павлович. — Я к тому, что азартные игры — это тоже стресс. Особенно когда проигрываешь. Сердце колотится, давление скачет, дыхание сбивается… Для астматика — сущий вред.

Праскухин побледнел. Совсем чуть-чуть, но доктор заметил.

— Я не проигрывал, — сказал он глухо.

— Правда? — Иван Павлович приподнял бровь. — А мне показалось… Впрочем, я мог ошибиться. У вас такой вид был сегодня утром, как у человека, который расстроен. Деньги, знаете ли, дело наживное.

— Какие деньги? — Праскухин сжал кулаки. — Кто вам сказал?

— Никто не говорил. Я же говорю — вид. Опытный врач видит, когда человек не в себе. Вы вчера, возможно, плохо спали? Или переволновались за карточным столом?

Адъютант молчал, тяжело дыша. Ноздри его начали раздуваться, на скулах заходили желваки.

— Слушайте, доктор, — сказал он наконец, стараясь говорить спокойно, но голос предательски дрожал. — Я не знаю, что вы хотите от меня услышать. Какое отношение мои нервы имеют к тифу? Какое отношение — к вашим больным?

— Самое прямое, — не моргнув глазом, ответил Иван Павлович. — Нервное напряжение снижает иммунитет. А вокруг — заразные больные. Вы можете подхватить тиф гораздо легче, чем спокойный, выспавшийся человек. Не хотите же вы провести остаток рейса в изоляторе?

Праскухин замер. Доктор говорил складно, убедительно. Врачебный авторитет давил.

— Я спрашиваю о картах, — продолжал Иван Павлович, — потому что любой сильный эмоциональный всплеск — это риск. Ссора ли, обида, гнев — организм мобилизуется, а потом наступает спад. В этот момент он особенно уязвим.

— Никакой ссоры не было, — сказал Праскухин, глядя в сторону. — Была… игра. Я проиграл немного. Расстроился. Сказал лишнее. Но мы помирились.

— Кому проиграли?

— Американцу. Инженеру этому. Симмонсу.

— И что вы сказали лишнее?

Праскухин дернул щекой.

— Сказал, что играет нечестно. Сгоряча. Потом извинился.

— А он?

— Что — он? Принял извинения. Пожали руки. Он не злой был, спокойный такой… — адъютант вдруг запнулся, словно не хотел говорить об убитом хорошего.

— Значит, конфликт был исчерпан?

— Да. Полностью.

— И вы не держали на него зла?

— Нет, — слишком поспешно ответил Праскухин.

Иван Павлович помолчал, глядя на него в упор.

— А как вы думаете, Павел Сергеевич, от чего умер американец?

Вопрос повис в воздухе. Тишина стала тяжелой, почти осязаемой.

Праскухин побледнел еще сильнее. Усики его мелко задрожали.

— Я не врач, — сказал он хрипло. — Откуда мне знать? Инфаркт, говорят.

— Говорят, — кивнул доктор. — А вы что думаете?

— Я… — адъютант сглотнул. — Я ничего не думаю. Мне все равно. Я его почти не знал.

— Но играли с ним. Проиграли ему. Нервы из-за этого.

— Это не повод, — начал Праскухин и вдруг осекся.

— Что — не повод?

Праскухин молчал.

— Ничего, — выдохнул он наконец. — Осмотр окончен? Я могу идти?

— Можете идти, Павел Сергеевич, — сказал Иван Павлович, отступая к столу. — Осмотр закончен.

Праскухин уже взялся за дверную ручку, но доктор словно вспомнил что-то:

— Да, совсем забыл. Вы сказали, что астма у вас с восемнадцатого, после газов. Чем вы её обычно лечите? Эфедрин, говорите?

— Эфедрин, когда есть. Но дорого. А так… — адъютант помедлил, пожал плечами. — Тетка у меня в деревне, травница. Она мне травы даёт. Завариваю, пью.

— Травы? — Иван Павлович сделал шаг навстречу, в голосе — одно только профессиональное любопытство. — Какие именно? Я интересуюсь как врач. Народная медицина порой очень эффективна.

Праскухин чуть расслабился — видимо, решил, что опасность миновала, и теперь можно говорить о вещах безобидных.

— Не знаю я названий. Она даёт — я пью. Горькая такая, настойка. Маленькие листья, ягоды чёрные… Красавкой вроде называется.

Иван Павлович замер. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Только внутри — всё оборвалось.

— Красавкой? — переспросил он как можно более безучастно.

— Ага, — адъютант пожал плечами. — Я в этом не разбираюсь. Помогает, и ладно. Приступы реже стали.

— Да, — кивнул доктор, — при астме красавка расширяет бронхи, снимает спазм. Толковая ваша тётка.

— Она у меня знающая, — в голосе Праскухина впервые прозвучало что-то тёплое. — Её во всей деревне уважают.

— И много у неё такой травы? — как бы невзначай спросил Иван Павлович. — Красавки?

— Да всегда есть. Я перед отъездом новый пузырёк взял. Мало ли, в дороге случится приступ.

— Пузырёк с собой?

— Ну да. В саквояже.

— Иван Павлович, что за красавка такая? — осторожно спросил Буров, не понимая о чем вообще идет речь.

— Трава такая, — очень спокойно ответил доктор, глянув на капитана. — Ее еще по-другому называют… белладонной.

Глава 8

— Павел Сергеевич, к слову, о вашей тётушкиной травке… — осторожно произнес Иван Павлович. — Вы не могли бы мне показать это лекарство?

Праскухин насторожился, глаза сузились:

— Зачем?

— Понимаете, — доктор доверительно понизил голос, — у нас на пароходе, среди пассажиров третьего класса, есть один пожилой человек. У него тоже астма, и довольно тяжёлая. Спрашивал меня, чем можно облегчить приступы, а у меня, кроме адреналина, ничего нет. А адреналин — это на крайний случай, знаете ли, не на каждый день.

— И что? — Праскухин не понимал, к чему клонит доктор.

— А то, что, если ваша травка действительно помогает, я бы взял у вас немного — для этого пассажира. На всякий, как говорится, пожарный случай. А потом покажем в аптеке в Нижнем, пусть сделают похожую. Травница ваша далеко, а человеку страдать. Не по-товарищески как-то.

Праскухин колебался. Видно было — не хочется ему ни с кем делиться, ни показывать свои запасы. Но доктор смотрел открыто, доброжелательно, исключительно с заботой о больном.

— Ну, не знаю, — протянул адъютант.

— Пожалуйста, Павел Сергеевич, — мягко настоял Иван Павлович. — Я же не прошу у вас весь пузырёк. Небольшую горсточку, чтобы понять состав. Вы же военный человек, должны понимать — товарищеская взаимовыручка. Считай, если то случиться, вы жизнь человеку спасете.

— Ладно, — буркнул Праскухин. — Пойдёмте.

Капитан и доктор вышли следом за адъютантом в коридор. Праскухин шёл впереди, не оглядываясь.

Буров наклонился к самому уху Ивана Павловича и прошептал так тихо, что тот едва разобрал:

— Неужели он и есть? Тот самый? Отравитель?

— Посмотрим, — так же тихо ответил доктор. — Думал, не согласиться показать. А он… странно конечно, что он вот так признался, что у него вообще есть такое… Ну посмотрим. Будьте начеку.

— Уже, — шепнул капитан, незаметно показав пистолет в своем кармане.

Они замолчали. Шаги гулко отдавались в коридоре.

Каюта Праскухина оказалась на верхней палубе, ближе к носу — для военных отвели лучшее, что было на «Амазонке». Адъютант отпер дверь своим ключом, пропустил доктора и капитана внутрь.

Каюта была небольшой, но аккуратной. Койка застелена по-военному — простыня натянута, одеяло сложено уголком. На столе — книга, папиросы, спички. На вешалке — шинель и фуражка. Идеальный порядок.