Пока варится варенье (СИ). Страница 5

Я поблагодарила и пошла домой, а на полпути остановилась — потому что из бабушкиного двора доносился крик.

Не крик — вопль. Алисин.

Я побежала. Влетела в калитку, промчалась по двору — и увидела дочь. Она стояла у колодца, мокрая по локоть, и лицо у неё было такое, какого я не видела даже когда мы сообщили ей о разводе.

— Телефон, — сказала она. И голос у неё дрожал. — Мой телефон. Он в колодце.

— Что?!

— Я стояла тут, пыталась поймать сигнал, перегнулась — и он выскользнул. Он на дне. Мам. Он на дне колодца.

Я заглянула в колодец. Темно, далеко внизу блестела вода. Телефона видно не было.

— Мам, — сказала Алиса, и в голосе было что-то новое — не злость, а отчаяние. Настоящее, голое, подростковое отчаяние, когда мир рушится из-за вещи, которая для взрослого — просто вещь, а для четырнадцатилетней девочки — весь мир. Подруги, переписки, фотографии, музыка, связь с прежней жизнью. Всё — на дне колодца. — Мам, сделай что-нибудь.

Я обняла её. Она не отстранилась — впервые за три месяца не отстранилась, а ткнулась мне в плечо и заплакала. Не из-за телефона, конечно. Из-за всего — из-за развода, из-за переезда, из-за потерянной жизни, из-за того, что ей четырнадцать и всё несправедливо.

— Разберёмся, — сказала я. — Достанем или купим новый. Разберёмся, Алис.

— На что купим? — всхлипнула она. — Мы же нищие теперь.

Мы не были нищие. Но для подростка потерять телефон и не иметь возможности тут же купить новый — это и есть нищета.

— Разберёмся, — повторила я. Потому что ничего другого у меня не было.

Вечером, когда Алиса уснула — без телефона, без музыки в наушниках, впервые за год в тишине, — я сидела на кухне и думала. Тетрадка лежала на столе. Я открыла её снова, полистала. Рецепты, родники, заметки на полях. «Для Наташи Головиной — у неё муж ушёл». «Для Лёни, когда боялся».

Бабушка помогала людям. Вареньем. Это звучало безумно, и я бы не поверила — если бы не письмо, не родник на площади, не часы, которые «ждут новую привычку», не Лёня, который доставляет письма, «когда нужно».

Если бы не запах вишнёвого варенья в пустом доме.

Я закрыла тетрадку, выключила свет и легла. За стеной тикали чужие часы — у тёти Вали. У нас было тихо. Пустые гвозди на стене, где висели ходики, белели в темноте.

Интересно, подумала я, засыпая, — когда Кузьмич их починит, они покажут моё время или бабушкино?

Глава 5

Сломанный экран

Алиса не разговаривала со мной два дня.

Не демонстративно — без хлопанья дверями и театральных вздохов. Просто молчала. Сидела на мансарде, смотрела в окно, иногда спускалась поесть, брала тарелку и уходила обратно. Как кошка, которая решила, что людей в этом доме не существует.

Я не давила. Научилась за последние месяцы: когда Алиса строит стену — не надо в неё биться. Надо ждать, пока в стене появится дверь. Или хотя бы щёлочка.

На второй день без телефона она спустилась утром и сказала:

— Я хочу позвонить папе.

Сердце ёкнуло. Не от ревности — от чего-то другого. От понимания, что мой ребёнок в беде и зовёт не меня.

— Конечно. Мой телефон на кухне.

Она взяла, ушла во двор, в тот самый угол, где ловил сигнал. Я не подслушивала. Слышала только обрывки — «пап», «ужас», «она меня», «нет, не хочу», «ладно». Вернулась через десять минут, положила телефон на стол.

— Он скинет денег, — сказала Алиса. Ровным голосом, как будто сообщала прогноз погоды. — На новый телефон. Через неделю.

— Хорошо.

— Можешь не переживать, не за твой счёт.

Это было жестоко — и она это знала, и я знала, что она знала. Но я промолчала. Четырнадцать лет. Больно, обидно, страшно, и единственный человек, до которого можно безопасно дотянуться, — мама. Потому что мама никуда не денется. Мама — это тот, кого можно ранить, и он останется.

— Ладно, — сказала я. — Пойду к тёте Вале.

— Зачем?

— Спрошу, может, кто-нибудь в городке чинит телефоны. Вдруг не всё потеряно.

Алиса пожала плечами — мол, в этой деревне и электричество-то чудо, какие телефоны. Но я заметила, как у неё дрогнули глаза. Надежда — маленькая, осторожная, как спичка в темноте. Как у меня тогда, при звонке нотариуса.

Тётя Валя, разумеется, знала ответ.

— Тимка! — сказала она, хлопнув ладонью по столу. — Кузьмичов Тимка. Он всё чинит. Телевизоры, приёмники, утюги. Телефоны — не знаю, но если кто и может, так это он. Весь в деда. Руки — от бога.

Через час Тима стоял на нашем крыльце. Я его позвала через Кузьмича — сам бы он, кажется, никогда в жизни не пришёл. Он был в тех же джинсах, что и позавчера, в застиранной футболке, и волосы снова падали на глаза. В руках — маленький чемоданчик с инструментами. Старый, кожаный, наверняка дедовский.

— Здрасьте, — сказал он. — Это... телефон, да?

— Да. Он упал в колодец. Мы его достали ведром, но он...

— Понял.

Я провела его на кухню. Алиса сидела за столом с моей старой книжкой, которую нашла на полке, — и когда увидела Тиму, выражение её лица прошло несколько стадий за полсекунды: удивление, оценка, безразличие. Профессиональное подростковое безразличие, за которым прятался интерес.

— Это Тима, — сказала я. — Внук деда Кузьмича. Он попробует починить.

— Можно посмотреть? — спросил Тима. Он обращался ко мне, но смотрел на Алису.

Алиса молча достала из кармана телефон и положила на стол. Экран был разбит — не просто трещина, а паутина трещин от угла до угла, и под стеклом чернела вода.

Тима сел, открыл чемоданчик и начал работать.

Я хотела остаться, но поняла, что буду мешать. Вышла в сад. Сидела на лавочке под яблоней, слушала, как за открытым окном кухни тихо звякают инструменты, и думала о том, что тётя Валя и Кузьмич говорят одно и то же: «руки от бога». Интересное выражение для городка, где бог, кажется, ни при чём.

Из кухни не доносилось ни слова. Тима молчал — работал. Алиса молчала — смотрела. Два подростка в тишине, и только инструменты позвякивают.

Через двадцать минут я не выдержала и заглянула. Тима разложил телефон на составные части — я даже не знала, что телефон можно так разложить: платы, шлейфы, стекло отдельно, батарея отдельно. Каждая деталь лежала на салфетке, и он водил над ними чем-то вроде маленького фена.

Алиса сидела напротив и смотрела. Не на телефон — на его руки. И я поняла почему: руки у Тимы двигались так же, как у деда Кузьмича. Не быстро, не медленно — правильно. Точно. Как будто он не чинил, а разговаривал с вещью на языке, который знали только они двое.

Я тихо ушла обратно в сад.

Ещё через двадцать минут Алиса выскочила на крыльцо.

— Работает!

Она держала телефон в руке — экран всё ещё в трещинах, но светился. Живой.

— Он высушил, поменял что-то внутри, а экран... экран треснутый, но работает. Он сказал, что стекло можно заказать, но это долго. А пока — так.

— Отлично, — сказала я.

— Мам. Он это за полчаса сделал. Полчаса!

В голосе было что-то, чего я давно не слышала. Не радость — нет, до радости Алисе было далеко. Удивление. То самое «ого», которое она так старательно прятала.

Тима вышел следом, с чемоданчиком подмышкой, красный, как варёный рак.

— Спасибо, — сказала я. — Сколько я тебе должна?

Он замотал головой.

— Ничего. Дед говорит — Зоя Павловна никогда не платила, и мы не берём.

— Но...

— Не, правда. Нормально всё. — Он переминался с ноги на ногу, смотрел в землю. Потом поднял глаза — не на меня, на Алису — и сказал: — Стекло я закажу. Привезут через пару недель. Я потом... ну... зайду. Поменяю.

— Ладно, — сказала Алиса. Тоже в землю.

Тима ушёл. Алиса стояла на крыльце, вертела в руках воскресший телефон, и на лице у неё боролись два выражения: радость от телефона и что-то ещё, чему в четырнадцать лет не знаешь названия.

— Нормальный, — сказала она наконец. — Для деревенского.