Двадцать два несчастья 9 (СИ). Страница 6

Но самое главное — это то, что я должен сейчас сидеть и писать доклад для Терновского. Это вообще безотлагательно, если я хочу зацепиться за шанс выступить на конференции.

Поежившись от зимнего холода, я зевнул: после сытного ужина предыдущая бессонная ночь с Анечкой навалилась на меня такой тяжестью, что захотелось лечь прямо здесь, где я стою на тротуаре, и сладко уснуть. Причем желание это было непреодолимой силы. Что же делать? Что из этого всего выбрать? Честно говоря, мой организм требовал только сна, но слишком многое от меня зависело, и нужно было как-то разрулить ситуацию.

Я немного подумал и затем решительно набрал Марусю. В общем, пошел вообще другим путем.

— Маруся, привет, — сказал я.

— Привет, — улыбнулась она. Я почувствовал это по ее изменившемуся, потеплевшему голосу. — Недавно же виделись, Сережа.

— Да, — ответил я. — Слушай, я только что встречался с адвокатом.

— Рассказывай, — потребовала она, и голос ее моментально стал крайне серьезным.

— Ты ведь помнишь, Сашка говорил, чтобы я сперва ему позвонил, но я решил тебе. Потому что хочу сразу два вопроса решить.

— Давай рассказывай! — насторожилась Маруся.

— Завтра я еду к нему в офис и расскажу некоторые нюансы его людям, чтобы они все выяснили по завещанию. А вот нам с тобой надо срочно переоформить патент по научным результатам работы твоего отца на тебя или на нас двоих, потому что его бывшие оппоненты Лысоткин и Михайленко подали от себя это все дело, — затараторил я. — Ты понимаешь?

— Вот же твари! — ругнулась сквозь зубы Маруся. — И что делать, Сережа?

— Погоди, я еще не закончил. Хуже всего, что на меня это все навалилось одновременно, а я обещал Терновскому, что завтра утром покажу ему свою презентацию и доклад на конференцию.

— И что? — насторожилась она.

— А то, что я решил по совету адвоката встретиться с Ириной сегодня. Он прямо настаивал, понимаешь? Может, что-то получится выяснить. Поэтому стопроцентно нормально сесть и написать доклад я не смогу.

— Конечно, не сможешь, — кивнула она. — Ты и за два дня не сможешь. Чай не академик.

Я сдержал нервный смешок.

— За один напишу, — не согласился я. — Материал есть, там только упорядочить и оформить требуется. Но мне надо садиться и спокойно писать. А не бежать на встречу с Ириной.

— И что же делать? — растерянно сказала Маруся.

— Что делать? — переспросил я и сделал паузу, давая возможность Марусе самой ответить на этот вопрос.

— То есть ты хочешь, чтобы я сказала Терновскому, что ты доклад сдашь послезавтра? — догадалась она.

Маруся у меня всегда была умничкой.

— Именно так, — согласился я. — Ну… почти. Скажи, что если успею, то завтра, как договаривались, но если вдруг что… В общем, тогда послезавтра.

Она немного подумала и медленно произнесла:

— Сережа, я не против. Но как я ему это все обосную?

— Так и обоснуй, — сказал я. — Скажи, что я должен встретиться с Ириной — это раз. И что завтра встречаюсь с адвокатом по поводу наследства академика Епиходова — это два.

— Хорошо, — покорно сказала она, но все же спросила: — А если он спросит, почему именно ты?

— Потому что ты меня попросила, — выкрутился я, а сам подумал, что уже так заврался перед детьми, что, наверное, постоянно путаюсь в показаниях. — Потому что сама не хочешь в это влезать, а уж тем более сталкиваться с Ириной, а меня она знает по работе с твоим отцом. Вот.

— А патент?

— А про патент ему ничего пока не говори, — попросил я.

— Почему это? Вообще-то мы друг другу все доверяем.

— Ну, подожди, Маруся, ты еще за него замуж даже не вышла. Мой тебе совет… В общем, дело не в том, чтобы ты ему не доверяла. Просто вопрос щекотливый с этими тварями Лысоткиным и Михайленко, а Борька… ой, Борис Альбертович… Он же эмоциональный, сама знаешь. Возьмет, пойдет к тому же толстяку Михайленко, за грудки потаскает и отлупит. И после этого все рухнет. Понимаешь?

— Да, ты прав, Борька может, — после недолгого молчания задумчиво сказала Маруся, а затем решительно добавила: — Хорошо, я скажу Борьке, что ты доклад сдашь послезавтра. И ничего пока не буду говорить про патент. Пока не буду говорить. — Слово «пока» она подчеркнула интонацией.

— Отлично! — обрадовался я. — Только ты мне потом сообщение пришли, чтобы я понимал, согласился он или что.

— Хорошо, — сказала Маруся и отключилась.

Спрятав телефон в карман, я постоял немного, запрокинув голову. С неба повалил крупный, мокрый снег. Снежинки липли к лицу, таяли на щеках, и это было даже приятно после натопленного ресторана. Мимо шли люди, все куда-то торопились — еще бы, в Москве в разгаре рабочая неделя, у всех дела, у всех жизнь. По проезжей части тащился поток машин, тормозные огни мерцали красным сквозь снежную пелену, и все это: фонари, рекламные вывески, фары встречки — превращало обычную московскую улицу в размытую акварель. Где-то визгнул клаксон, кто-то длинно выругался, таксист повернул не туда. После Морков контраст был разительным.

А я подумал, набрался духу и набрал Ирину.

— Сергей, — ответила она мне, моментально подключив мягкий, обволакивающий тон.

— Здравствуйте, Ирина, — ответил я и сразу взял быка за рога. — Как насчет нашей договоренности? Итальянский ресторан, или куда вы еще хотели?

— Мы же договорились на ты, — сказала она и добавила так, словно делала мне огромнейшее одолжение: — Ну хорошо, пусть будет итальянский.

Я знал за ней эту привычку, поэтому никак не отреагировал. К тому же был сыт и встречаться с ней собирался не по доброй воле, так что плевать мне было, итальянский ресторан или вьетнамский. Главное, вытащить из нее информацию.

— Диктуй адрес, — бросил я. — Я выезжаю.

Ирина продиктовала, и, взяв такси, я рванул на место.

По дороге я думал. О Сашке с Марусей, о себе — о том, как угодил в эту паутину. Михайленко, мой многолетний соратник, и Ирина, моя собственная жена, сплели ее терпеливо, как два паука, а я сидел в центре, словно глупая муха, и ничего дальше своего носа не видел.

И ведь самое обидное — никто не предупредил. Ни один человек. Дети к тому моменту отдалились, и моя вина в этом немалая. Друзья… а были ли друзья? Кто-то, наверное, заметил, но промолчал. Кто-то не обратил внимания. Кто-то решил, что это не его дело. Получается, что при всей моей тогдашней славе, деньгах, должностях и регалиях я был абсолютно один. Один посреди огромной толпы. И когда мне нужно было не бог весть что, не помощь даже, не деньги, а одно лишь правильное слово, которое протрезвило бы меня и не дало влипнуть как мухе, рядом не оказалось никого.

И вот сейчас, в такси, глядя в заснеженное московское окно, я вдруг осознал: моя новая жизнь в теле Сереги начинает повторять ту же схему. Вокруг меня опять крутится куча народу. Благодарные пациенты, соседи, родственники, коллеги — те, кому я помог, кому вправил кости или жизнь. Но протянут ли они руку, когда мне самому станет худо? Или снова окажется, что толпа — это не опора, а декорация?

Впрочем, что я мог с этим сделать? Я не умел иначе. Если видел, что кому-то плохо, что человек не замечает собственных ошибок — лез помогать. Борька Терновский когда-то в шутку окрестил меня: «догнать и причинить добро». Точнее не скажешь. Я был таким, таким и остался, и переделывать себя в шестьдесят восемь — точнее, в тридцать шесть — уже поздно.

Жаль только, что из настоящих друзей не осталось никого.

Хотя нет — не совсем никого. Подумав о друзьях, я вдруг вспомнил Алену Петровну. Вдова Вадима, моего однокашника по курсам повышения квалификации. Через Вадима мы и познакомились семьями: Белла с Аленой неплохо ладили, мы ходили друг к другу в гости, не так тесно, как с Надеждой, но достаточно, чтобы я помнил ее смех и пироги с вишней. Потом Вадим умер, я закрутился, и Алена просто выпала из моей жизни. Стерлась, как номер телефона из старой записной книжки. Сейчас ей, если не ошибаюсь, лет семьдесят, и кажется, она осталась совершенно одна. Был ли у них ребенок? Не помню. Стыдно, что не помню.