Ранняя осень. История одной леди. Страница 5

Мысли Оливии были прерваны очередной группой уходящих гостей; грусть с ее лица мгновенно слетела, уступив место безупречной, преискуснейшей веселости. Оливия улыбалась, мурлыкала: «Доброй ночи, жаль, что вы нас покидаете», или: «До свидания, я так рада, что вечер вам понравился». Она перешучивалась с дурашливыми стариками и подбадривала скромную молодежь, опять и опять повторяя привычные фразы. Люди уходили, приговаривая: «Что за прелесть эта Оливия Пентланд!»

Но как только за человеком закрывалась дверь, Оливия сразу про него забывала.

Гости покидали дом один за другим… потом сложили инструменты и ушли прочь темнокожие музыканты… и наконец появилась Сибилла в узком светло-зеленом платье, застенчивая и печальная, немного бледная от усталости. Увидев дочь, Оливия ощутила гордость. Сибилла была самой милой девушкой на этом балу, не самой бойкой, но самой нежной и прекрасной. Она унаследовала от матери спокойную красоту, которая оставляла после себя незримый шлейф, даже когда Сибилла уходила. Никто не назвал бы ее шумной, мужеподобной или вульгарной, как суфражистки; к тому же она, в отличие от ровесниц, не злоупотребляла румянами и помадой и не стремилась походить на светских львиц. В Сибилле уже ощущалась неподвластность времени, окутывающая истинную леди, к какому бы поколению та ни принадлежала; в ней были тайна, мудрость и знание жизни, не идущие ни в какое сравнение с дешевой яркостью. Вместе с тем эта холодная и уравновешенная красота могла отпугнуть. Юноши, привыкшие называть сверстниц «подружками» и «старушками», терялись рядом с преисполненной внутреннего достоинства девушкой, похожей в своем светло-зеленом наряде на неприступную лесную нимфу. Оливия немного волновалась из-за этого, опасаясь, что дочь не будет счастлива и даже больше – никогда не познает настоящей радости, которую сама Оливия всю жизнь искала, да так и не нашла. Оливия, видя в Сибилле себя, оглядывалась назад с высоты собственного опыта в надежде стать путеводной звездой для юного создания и находиться рядом, пусть и чуть в стороне, направляя девочку по тропам не столь бесплодным, как те, что достались ей. Сибилла была просто обязана влюбиться в человека, который сделает ее счастливой. Обычно девушкам с деньгами это не настолько важно; если их брак не удастся или наскучит им, они смогут развестись и попытаться еще раз, ибо таков закон их вселенной. Но для Сибиллы замужество могло обернуться как безбрежным великим счастьем, так и глубочайшей безнадежной трагедией.

Оливии вдруг вспомнились слова Сабины о Терезе: «Зря я сюда вернулась. Мне ни за что не выдать ее за местного уроженца».

Это высказывание в какой-то мере относилось и к Сибилле. Непостижимым образом девушка знала, чего хочет; и мечтала она отнюдь не о безопасной и заранее распланированной жизни, плавно катящейся по узкой колее традиций и обстоятельств. Ей не был нужен брак с человеком, ничем не отличающимся от прочих. Больше того, она жаждала опуститься под поверхность привычного быта, вкусить самую суть и ощутить смысл всякого своего действия. Оливия прекрасно понимала, откуда взялось это стремление.

Сибилла приблизилась к матери, обняла ее за талию и осталась стоять так; теперь любой принял бы их за сестер.

– Понравился бал? – спросила Оливия.

– Да… Было весело.

Оливия улыбнулась:

– Но не особо?

– Да, не особо. – Сибилла отрывисто рассмеялась, словно вспомнив забавный эпизод.

– Тереза от нас сбежала, – сказала мать.

– Знаю. Она предупредила меня, что уходит.

– Бал ей не понравился.

– Совершенно. А мальчишки показались глупыми.

– Как и все мальчишки вашего возраста. Это не самое интересное время жизни.

Сибилла чуть нахмурилась:

– Тереза говорит, дело не в этом. Просто они болтают только о клубах и алкоголе… а эти темы такие скучные.

– Вы бы с ней тоже только об этом и болтали, если бы безвылазно жили тут, как другие ваши сверстницы. Вы с Терезой смотрите на все со стороны. – Дочь промолчала, и мать продолжила: – Думаешь, не надо было посылать тебя учиться во Францию?

Сибилла тут же подняла глаза.

– Нет, почему же… – поспешно проговорила она. – Я бы не променяла это ни на что на свете.

– Мне тогда подумалось, что жизнь понравится тебе больше, если ты увидишь не только один-единственный ее уголок… Я хотела, чтобы ты на некоторое время уехала отсюда. – Оливия сдержалась и не сказала: «Потому что мечтала уберечь тебя от скверны, разрушающей все в Пентланд-Хаусе».

– И я была этому рада, – ответила Сибилла. – Рада, потому что это все поменяло… Мне сложно такое объяснить… Будто в жизни стало больше смысла, чем было бы, если бы я не уезжала.

Оливия неожиданно поцеловала дочь.

– Ты у меня умница, не зря я для тебя старалась. А теперь иди спать. Я потом зайду пожелать тебе доброй ночи.

Провожая взглядом Сибиллу, шедшую по пустому залу вдоль длинной вереницы семейных портретов, женщина думала о том, что на их фоне девочка смотрится удивительно свежей и полной теплой жажды жить; когда же наконец Оливия отвернулась, то увидела в узком коридоре свекра и миссис Соумс, которые как раз покинули кабинет. Ее поразило, насколько старым – старым, как никогда до этого, – выглядит нынче вечером сухощавый красавец Джон Пентланд: одряхлевший, ссутулившийся, с лиловыми полукружьями под блестящими черными глазами.

Рядом с ним, держась за его руку, брела дряхлая миссис Соумс: крашеные черные волосы нелепо уложены в хитроумную куафюру, щеки нарумянены, под дряблым подбородком – тяжелое жемчужное ожерелье; былая красота грубо и глупо размалевана; тщеславная, жалкая старуха, не догадывающаяся о собственной смехотворности. При виде ее в голове у Оливии закружились воспоминания о череде приемов с неизменно улыбающейся миссис Соумс в корсаже и тиаре, присевшей в реверансе, этом провинциальном пережитке темных и более варварских социальных эпох.

От взгляда на медленно и осторожно ступающего старика, не говоря уже о разбивающем сердце сочувствии к немощи миссис Соумс, Оливии захотелось плакать.

Джон Пентланд обратился к невестке:

– Оливия, деточка, я сейчас отвезу миссис Соумс домой. Пожалуйста, не запирай за нами дверь.

Он тепло посмотрел на Оливию и повел подругу через сад к автомобилю.

Когда они ушли, Оливия обнаружила, что в коридоре в своем изумрудном платье стоит Сабина, из темной оконной ниши наблюдающая за отъездом пожилой пары. Женщины еще некоторое время молча любовались суровой галантностью, с которой Джон Пентланд усаживал спутницу в машину; затем автомобиль двинулся между серебристыми от лунного света вязами, а Сабина вздохнула и сказала:

– Я помню, какой она была красавицей… настоящей красавицей. Она считала свою красоту профессией… Таких женщин больше нет. Я помню ее с самого детства. Прекрасная, как Диана в разгар охоты. Было это… когда же это было… давно… наверное, лет сорок назад.

– А вот я их другими не помню, – прошептала Оливия. – Они уже были такими, как сейчас, когда я появилась здесь.

Пока она говорила, ее охватила ужасающая, острейшая печаль, чувство всепоглощающей пустоты. В последнее время это чувство все чаще и чаще посещало ее, настолько часто, что она боялась растерять всю свою жизненную энергию.

Сабина вновь заговорила привычным, четким, металлическим голосом:

– Интересно, было ли между ними…

Оливия догадалась, о чем она хочет спросить, и прервала собеседницу быстрым ответом:

– Нет… Я уверена, что никогда ничего скрытого от наших глаз между ними не было… Я достаточно хорошо его знаю, чтобы не сомневаться.

Некоторое время Сабина задумчиво молчала и наконец произнесла:

– Наверное, ты права. Между ними не могло ничего быть. Он последний из пуритан… Не такой, как другие. Другие притворяются, но сами утратили веру. В них не осталось жизни. Они лишь лицемеры, тени… Он последний, в ком течет королевская кровь.

Она взяла свой серебристый плащ, накинула его на изящные белоснежные плечи и добавила отрывисто: