Ранняя осень. История одной леди. Страница 3

Завидев зеленое платье и рыжие волосы Сабины, проплывающие по залу под ними, тетушка Кэсси, блеснув глазами, проговорила:

– Кажется, Сабина переживает из-за дочери. Девочка не пользуется успехом, и меня это не удивляет. Бедняжка такая некрасивая. И кожа у нее смуглая – наверное, в отца. В нем текла греческая и французская кровь… Правда, Сабина и сама в юности была не то чтобы популярна.

Тут она в сотый раз пустилась в воспоминания о мало кому известных обстоятельствах несчастного замужества и развода Сабины, пережевывая мельчайшие подробности и разбавляя свой рассказ домыслами и набожными восклицаниями, ибо в понимании тети Кэсси ничто в мире не происходило без Божьего ведома. Бог, по ее мнению, сыпал испытаниями и благословениями направо и налево и был ответственен за все на свете.

На самом деле тетушка немного злилась на Сабину за то, что их встреча парой дней ранее увенчалась торжеством последней. Тетя Кэсси редко кого ставила на одну доску с собой, но когда она вдруг сталкивалась с таким человеком, то не забывала о нем до тех пор, пока не одерживала окончательную победу над противником. С мисс Пиви она могла быть полностью откровенной, ведь эта пухлая и одряхлевшая старая дева стала кем-то вроде исповедника, в присутствии которого миссис Струтерс сбрасывала маску. Она частенько приговаривала: «Это же мисс Пиви. Она не в счет».

– По-моему, Сабине не хватает смирения, она слишком увлечена делами света. В ней не осталось ничего от той скромной девушки, какой она от меня уехала. – Тут женщина глубоко вздохнула и продолжила: – Ну да не нам ее судить. Думаю, она настрадалась, и мне жаль ее до глубины души!

Во всех речах, в каждой фразе тети Кэсси присутствовал легкий театральный надрыв, будто она старалась подернуть предмет обсуждения мелодраматическим флером. Ни словечка в простоте! Она говорила обо всем, от банки сметаны до смерти мужа, с преувеличенным пафосом, идущим из самых недр души.

Однако мисс Пиви в ответ лишь промолчала; забывшись от восторга, она глядела на молодых людей. Широко распахнутые круглые глазки за стеклами пенсне лучились нерастраченным пылом девицы, всю жизнь проходившей в компаньонках. В такие моменты тетушка Кэсси сомневалась в ее умственных способностях и иногда даже говорила ей об этом.

Но на сей раз пожилая леди просто продолжила:

– Оливия нынче тоже выглядит не лучшим образом… Усталая какая-то, измотанная. Не нравятся мне эти круги у нее под глазами… Я уже давно вижу, что ее что-то беспокоит.

Легкомысленная от природы мисс Пиви по-прежнему упоенно наблюдала за девушками, столь сильно отличавшимися от девушек ее юности; вдобавок ее заворожило зрелище того, как мистер Хоскинс, сентиментальный толстяк средних лет, перебравший с шампанским, пытается флиртовать с терпеливой Оливией. Увлеченная этим спектаклем мисс Пиви не видела больше ничего вокруг себя. Она не замечала, какими взглядами одаривала ее тетя Кэсси, а ведь эти взгляды недвусмысленно намекали: «Ну погоди, вот останемся мы наедине!»

Некоторое время миссис Струтерс размышляла над, по ее выражению, «странным поведением Оливии». Впервые она заметила неладное пару месяцев назад, когда пришла в Пентланд-Хаус с обычным утренним визитом, а Оливия неожиданно расплакалась прямо посреди разговора и покинула комнату без всякого объяснения. Дальше стало только хуже: тетя Кэсси чувствовала, что Оливия ускользает из-под ее влияния и все меньше прислушивается к добрым советам. Взять хотя бы этот бал. Оливия словно не понимала, что надо быть бережливее, и теперь тетя Кэсси страдала так, будто это не шампанское лилось рекой, а кровь из ее вен. Подумать только! Ведь уже целых сто лет, с тех самых пор как Савина Пентланд купила парюру [4] с жемчугом и изумрудами, Пентланды не выбрасывали столько денег из пустой прихоти.

А еще она не одобряла моложавость Оливии и Сабины. Женщинам их возраста не подобает выглядеть столь юными и свежими. В этом есть нечто вульгарное, даже чуть-чуть неприличное: нельзя Сабине в ее сорок шесть выглядеть на тридцать пять. Сама тетя Кэсси в тридцать смотрелась женщиной средних лет и с того времени почти не изменилась. В свои шестьдесят пять, бездетная и одинокая (если, конечно, не брать в расчет мисс Пиви), она была такой же, как в тридцать, когда выступала в роли жены «несносного мистера Струтерса». Единственной переменой в ее жизни стало чудесное избавление от хронической болезни, случившееся одновременно с кончиной мужа.

Она так и не смогла простить Оливии то, что та была чужачкой, попавшей в запутанные сети жизней Пентландов не откуда-нибудь, а из Чикаго. Все эти годы женщину окутывала вуаль тайны и некой инородности. Конечно, никто и не ожидал, что Оливия сможет до конца проникнуться всей значимостью вхождения в семью, чья история так тесно связана с историей колонии Массачусетского залива и с жизнью Бостона. Разве для Оливии было важно, что мистер Лонгфелло, мистер Лоуэлл и доктор Холмс [5] нередко неделями гостили в Пентланд-Хаусе? А то, что сам мистер Эмерсон заезжал к ним на выходных? И все же (тетушка Кэсси готова была это признать) Оливия вела себя на удивление достойно. Ей хватило мудрости осмотреться и выждать, а не нестись вперед сломя голову, совершая одну ошибку за другой.

Но тут, посреди этих размышлений, появилась и сама Оливия, которая шла к лестнице вместе с Сабиной. Обе над чем-то смеялись: Сабина – с хитрецой и ехидцей, как она умела, а Оливия озорно и с каким-то подозрительным огоньком в глазах. Тетя Кэсси сразу подумала недоброе, решив, что они подшучивают над кем-то из гостей бала… Уж не над ней ли или над мисс Пиви? После возвращения Сабины стало ясно, что Оливия еще больше отдалилась и преисполнилась духом противоречия; при этом пожилая дама не могла не признать, что обе женщины очень отличаются друг от друга. Спокойная утонченность Оливии нравилась ей больше, чем чересчур яркое впечатление, производимое блистательной Сабиной. Тетя Кэсси ощущала их непохожесть, но, принадлежа к поколению, жившему эмоциями, а не анализом, не могла понять ее сути. Кассандра Струтерс не замечала того, что люди видели в Оливии с первого взгляда: «Вот она, истинная леди!» – возможно, единственная леди в полном смысле этого слова в огромном бальном зале. Мягкость, нежность, горделивая осанка – все эти качества тетя Кэсси, конечно, одобряла, но ей не давал покоя ореол таинственности, окутывавший женщину. Никогда нельзя было угадать, о чем думает Оливия. Неизменно вежлива, неизменно осторожна в речах. Однако недавно, решив усилить нажим на невестку, миссис Струтерс ощутила, что рискует пробудить в той нечто неопределенно опасное, и испуганно отпрянула.

С невольным вздохом поднявшись со стула, тетя Кэсси пошла вниз по лестнице навстречу дамам.

– Оливия, милочка, мне пора, – сказала она. – Мисс Пиви тоже уходит.

Конечно, мисс Пиви, увлеченная наблюдением за молодежью, предпочла бы задержаться, но бедняжка давно привыкла подчиняться приказам Кассандры Струтерс и потому, покряхтывая, встала и приготовилась уходить.

Оливия попыталась убедить их остаться, а Сабина, в чьих зеленых глазах тускло мерцала ненависть, сказала резко:

– Я думала, тетушка Кэсси, вы всегда остаетесь до победного.

Сабине ответили вздохом… вздохом, полным укоризны: ведь перед ней стояла одинокая, больная, брошенная всеми вдова, чья жизнь давным-давно закончилась.

– Молодость моя в прошлом, Сабина, – произнесла миссис Струтерс. – И я понимаю, что старики должны давать дорогу молодым. Но придет время, когда ты…

Сабина внезапно издала странный смешок.

– О, я пока сдаваться не собираюсь, – жестким голосом заявила она. – Какие мои годы!

– Ты уже давно не ребенок, Сабина, – отрезала миссис Струтерс.

– Вот именно что не ребенок!

Это замечание заставило тетушку Кэсси умолкнуть, напомнив о предыдущем весьма неприятном разговоре, в котором ее очень искусно окоротили.