Ядовитая принцесса и Лорд Беспорядка (ЛП). Страница 1

Брайони Харк

Ядовитая принцесса и Лорд Беспорядка

Редактура: Дашунчик

Вычитка: Дашунчик, Omgitshit, Olha Dark Soul

Обложка: Дашунчик

Мы не поддерживаем поступки героев книг. И вам не советуем.

«Господи, какие же глупцы эти смертные!»

— Пак, «Сон в летнюю ночь», Уильям Шекспир

Предупреждение о содержании

(Возможны спойлеры)

Это мрачное романтическое фэнтези предназначено для взрослых читателей. Книга содержит откровенные сексуальные сцены и другие элементы, которые могут оказаться тяжелыми для некоторых читателей. Пожалуйста, читайте с осторожностью.

Откровенные сексуальные сцены на протяжении всей книги.

МЖМ

Групповые и совместные сексуальные сцены.

Сомнительное согласие, особенно в ситуациях принуждения и неравного распределения власти.

Принудительный брак главной героини.

Кинк на похвалу, эротическая игра с контролем дыхания, лёгкий бондаж, укусы.

Насилие и жестокое обращение.

Жестокий, властный и морально неоднозначный любовный интерес.

Контролирующее поведение партнёра, собственничество и психологические манипуляции.

Физическое насилие, угрозы, синяки и другие следы побоев на теле.

Отравление, подробно показанное в тексте, и медленное физическое угасание.

Кровь, телесные повреждения и графическое описание ранения/шрамов на лице (само событие происходит за кадром).

Публичное унижение и моральное подавление личности.

Смерть, горе и болезнь.

Смерть брата или сестры (в прошлом, вследствие болезни) и подробно описанное переживание утраты.

Смертельная болезнь и персонаж, добровольно жертвующий собой ради любимого человека.

Бедность, голод и смерть из-за отсутствия медицинской помощи.

Принудительный брак.

Предательство со стороны родителей и эмоциональное оставление ребёнка.

Темы мести, убийств и политических убийств.

Колдовство, проклятия и тёмная магия.

Глава 1

Реник

Тень боярышника ложится поперёк её кровати. Ветви царапают оконное стекло, а над телом жужжат мухи. Они нашли её раньше меня.

Когда я возвращаюсь к нашему коттеджу, моей сестры уже нет. Мертва. Судя по всему, как минимум сутки. Она умерла одна. Совсем одна, пока я пять дней скитался в поисках тысячелистника.

Пальцы до боли сжимают мешочек с теми самыми травами, которые, как я обещал, должны были её спасти.

Пять дней пути к единственному оставшемуся знахарю в восточной деревне. Пять дней мольбы к человеку с потухшим взглядом и дрожащими руками, чтобы он дал хоть что-нибудь против лихорадки, которая уже покрыла кожу моей сестры багровыми пятнами. Он дал мне тысячелистник и кору ивы. И посмотрел так, будто заранее знал: это, возможно, уже ничего не изменит.

Меня накрывает волна ярости, и я с силой швыряю мешочек.

Будь они все прокляты богами.

Камми лежит на своей кровати. Губы слегка приоткрыты, руки сложены так, как она всегда складывала их во сне. Левая поверх правой, тонкие пальцы чуть согнуты, словно она всё ещё бережно держит что-то драгоценное.

Я наклоняюсь и поднимаю фарфоровую статуэтку ангела, которую подарил сестре на её последний день рождения. Несколько секунд верчу её в руках, затем молча убираю в карман.

Теперь она кажется меньше, чем должна быть. Худее. Лихорадка больше семи дней пожирала её изнутри, пока я распродавал всё, что у нас было, чтобы купить лекарства, которые настоящий целитель заменил бы одним-единственным настоем.

Настоящих целителей больше не осталось. Последний королевский налог выжал из этих земель всё до капли. Он забрал врачей, лекарства и деньги, чтобы можно было позволить себе и то, и другое. Всё это утекло наверх — в сияющий дворец и к его двору.

Когда солнце начинает садиться за затянутое тучами небо, я хороню сестру на заднем дворе, в тени боярышника, под которым она так любила читать. Земля твёрдая, и ладони покрываются волдырями, кожа трескается о черенок лопаты. Но я даже рад этому. Боль — единственное, что ещё осталось по-настоящему честным.

Когда-то Камми сказала мне, что боярышник — это дерево-порог, граница между мирами. Наверное, теперь он стал для неё и защитой, и символом смерти одновременно, безмолвно оберегая её покой.

Когда всё заканчивается, я опускаюсь рядом с холмиком свежевскопанной земли и жду. Скорби, ярости… хоть какой-нибудь цели. Чего угодно.

Эта безысходность выедает меня изнутри, оставляя в груди пустоту.

Я провожу грязной рукой по лицу, ощущая под глазом неровный шрам, уродующий его.

— К чёрту всё это, — бормочу я и поднимаюсь на ноги.

Стряхиваю землю с потёртых штанов. Если в этом проклятом богами мире больше нет никакого смысла, то почему бы не напиться до беспамятства?

Вскоре я уже сижу за стойкой в самой захудалой таверне Харроуглейда, крепко сжимая в кулаке пивную кружку. Здесь темно и сыро, воздух густой от дыма и пропитан запахом мокрой шерсти и застарелого пота. Это как раз такое место, где можно затеряться.

Исчезнуть.

Пиво безвкусное и разбавленное, но я делаю долгий глоток, пытаясь утопить в нём своё горе. К середине второй кружки шум таверны начинает притупляться, словно доносится издалека, а скорбь становится такой же кислой, как это мочеподобное пойло.

Над самым ухом жужжит муха. Я раздражённо отмахиваюсь. Волна головокружения приносит с собой образ Камми со сложенными на груди руками, её неподвижное тело на кровати, мухи, кружащие над ним. Чёртовы мухи…

Я одним глотком допиваю остатки эля и с грохотом ставлю кружку на стойку.

— Ещё.

Трактирщик лишь равнодушно бросает на меня взгляд, пока наливает новую кружку.

Чуть дальше по стойке громко хохочет какой-то здоровяк. Огромный ублюдок со сломанным носом и выбитым зубом. Его мерзкий смех отражается от деревянных балок под потолком и оседает где-то в глубине моего черепа. Он травит какую-то похабную байку о женщине, с которой переспал, своему молодому собутыльнику, а смех так и катится из него жирными волнами.

Подавальщица перегибается через стойку, ставя передо мной свежую кружку, и задерживается чуть дольше, чем нужно. Она красива той мягкой, усталой красотой женщины, которая изо дня в день работает в подобных заведениях. Из-под косынки выбиваются тёмные кудри, а её пальцы слегка касаются моих, когда она отпускает ручку кружки. Она улыбается.

В любой другой вечер моей жалкой жизни я, возможно, принял бы её безмолвное предложение. Несколько часов тепла. Тело, в котором можно забыться.

Но сегодня я смотрю сквозь неё.

Она читает всё по моему лицу, и приглашение в её глазах гаснет. Выпрямившись, она собирает две пустые кружки и молча уходит дальше вдоль стойки. Сегодня во мне нет ничего, ради чего стоило бы стараться.

Я делаю большой глоток эля, позволяя ему обжечь горло. С другого конца стойки снова гремит этот раздражающий хохот.

— Эй, вообще-то некоторые из нас пытаются перестать существовать, приятель, — бросаю я ему.

Смех резко обрывается.

— Ага, — рычит он. — Ну, с этим я тебе помогу, дружище.

Мои губы трогает мрачная усмешка. Пусть этот громила добьёт меня. То немногое, что от меня ещё осталось.

Я поднимаюсь со стула.

Он уже вскакивает мне навстречу, и его лицо расплывается в злорадной ухмылке.

А я?

Именно за этим я сюда и пришёл.

Не дожидаясь, пока он ударит первым, я врезаюсь кулаком в его челюсть.

Его голову резко отбрасывает назад. Парень, сидевший рядом с ним, вскрикивает, и вся таверна мгновенно приходит в движение, предвкушая драку. Стулья со скрежетом отлетают в стороны, столы отталкивают с прохода. Трактирщик тянется за дубинкой, спрятанной под стойкой.