Таверна на прокачку 5 (СИ). Страница 20

Калаган молча пошёл к дальней двери.

— Не надо туда! — голос Варвары взвился и сломался. — Туда нельзя! Это моё! МОЁ! Мне велено — никому!..

Он отодвинул её. Женщина, которая весила не больше вязанки хвороста, попятилась и, не удержавшись на ногах, плюхнулась на деревянный пол.

Калаган толкнул дверь. Она была тяжёлая, разбухшая, с ржавым крюком вместо ручки. С первого раза дверь не поддалась. Инквизитор толкнул плечом и…

Замер на пороге.

Смрад ударил так, что брызнуло из глаз. Один из гвардейцев за спиной сдавленно охнул и зажал рот. Второй отвернулся, побелев.

Фабий, что шагал следом что-то бормоча, при виде открывшейся картины так и осел, ноги не удержали.

— Варвара… — только и выдохнул он.

Бывшая кладовая, где должно держать муку да соленья, преобразилась до неузнаваемости.

Посреди неё высился алтарь. Грубый, слепленный из камней и глины, весь в потёках крови: и старой, чёрной, и совсем свежей, ещё липко блестевшей. Вокруг лежали мёртвые звери, разложенные с жуткой аккуратностью. Дюжина крыс рядком. Три птицы с распахнутыми крыльями и вывернутыми грудками. Пёстрая трёхцветная кошка. Фабий с ужасом узнал соседскую Мурку, которую сестра частенько подкармливала с ладони. Имелись и зайцы, и куры, которых Варвара в последние дни скупала со всей деревни. И даже коза, которую выпотрошили, но даже кровь не слили. У всех до единого были вырезаны сердца.

На алтаре покоилась книга. Старая, разбухшая, в переплёте из бледной кожи. С обложки смотрел глаз с вертикальным зрачком. Когда-то он походил на рисунок, но теперь выглядел совсем как живой, словно вросший в переплёт. И Фабий готов был поклясться, что, когда он взглянул на книгу, зрачок сузился.

А за алтарём…

Там громоздилось то, от чего у старосты замерло дыхание.

И как это назвать?

Куча? Груда? Скорее ком, слепленный из десятков сердец, маленьких и побольше, сросшихся воедино тёмной, влажно поблёскивающей массой. И вся эта масса дышала. Мерно вздымалась и опадала, как грудь спящего зверя. С каждым «вдохом» по ней пробегала волна ряби, а воздух в кладовой сгущался, давил на виски, забивался в уши глухой ватой.

— Что ж, — произнёс Калаган, и в голосе его не было ни ужаса, ни отвращения. — Определённо, ваши кухонные секретики меня очень интересуют, любезная Варвара.

— Да-а… — Айвен обошёл алтарь по кругу, разглядывая пульсирующую груду с бесстрастностью лекаря над язвой. — Занятно.

— Энергетическая бомба, — Калаган присел на корточки, всматриваясь. — Свежесотворённая и ещё совсем пустая. Но дай ей напитаться… От деревни останется воронка. Я такие изучал по архивам ордена. После одной такой на месте города Верхнеграда теперь Верхнеградово озеро. Круглое, как блюдце.

— Деревня не цель, — Айвен медленно покачал головой и поднял глаза к стене кладовой. — Смотри, как сориентирована бомба. Она направлена туда, — указал он пальцем. — А в той стороне у нас барьер.

— Не трожьте!

Двое гвардейцев, что держали Варвару, едва справлялись. Женщина билась в их руках, выла и выкручивалась с силой, которой в этом высохшем теле неоткуда было взяться. Улыбки на её лице больше не было. Губы исказило судорогой, будто под кожей ворочалось что-то живое.

— Моё! Отдайте! Мне велено! Мне обещано! МОЁ-О-О!

В кладовую, расталкивая солдат, ворвался Назар. Старик, которого пять минут назад вели под руки, сейчас двигался так, что гвардейцы расступились.

— Я не позволю! — задыхаясь воскликнул он, встав между Варварой и инквизитором. — Здесь никто не умрёт!

— Ты кто такой, старик? — лениво процедил ближний гвардеец. — Тебя здесь вообще не спрашивали.

— Я знаю, кто ты! — Назар ткнул скрюченным пальцем в инквизитора. — Ты — Калаган-мучитель! Испепелитель! Я помню Сухой Лог! Я помню, что от него осталось!

По бывшей кладовой прошло движение. Гвардейцы переглянулись.

— Придержи язык, старик, — тихо сказал инквизитор, и от его тона в помещении похолодало на несколько градусов. — Не то и до тебя черёд дойдёт.

Сёмка с Гришкой протолкались вперёд и встали по бокам от Назара. Бледные до зелени, с трясущимися губами, но решительные. Гришка стиснул кулаки. Он отчаянно, до дурноты боялся, но про себя твердил одно: Макс бы не отступил. Макс бы точно не отступил.

И тут Айвен, незаметно, в своей манере, оказался рядом. Он наклонился к уху старика и что-то прошептал.

Назар вздрогнул. Медленно повернул голову и уставился на советника так, будто увидел привидение. Айвен едва заметно кивнул.

Старик вмиг успокоился. Отступил на шаг, положил ладони на плечи мальчишек и притянул их к себе.

Калаган ничего этого не видел. Он сиял.

— Я же говорил! — он раскинул руки, как художник демонстрирующий свой шедевр. — Я говорил: здесь есть одержимые! Нюх меня ещё не подводил! Готовьте столб, вязанки, факелы, нынче здесь запылает очищающий костёр!

Фабий рухнул на колени. Пополз по грязному полу, хватая инквизитора за край белого одеяния:

— Не губите!.. Смилуйтесь!.. Сестра, она у меня одна, родная кровь!..

— Она больше не сестра тебе. — Калаган скорбно опустил уголки губ, но глаза его лучились от возбуждения. Он смаковал: и мольбу, и унижение старосты, и предвкушение огня. — Крепись, добрый человек. То мерзкое существо, что носит её лицо, уже не твоя сестра. Это чудовище в человечьей плоти, и лишь пламя дарует ей…

— Постой-ка, — раздался спокойный голос. — Зачем пламя? О какой именно одержимости речь?

Калаган осёкся. Медленно, очень медленно обернулся.

Айвен стоял у алтаря, сложив руки за спиной, и терпеливо смотрел на него.

— Что значит, какой? — инквизитор обвёл рукой кладовую: алтарь, кровь, глаз на переплёте, пульсирующий ком. — Раскрой глаза! Всё же очевидно! Баба одержима тьмой! Она пол-деревни своим варевом опоила! Да тут не один костёр нужен, тут полдеревни проверять надобно! На всех уже есть порча! Даже на этом старосте.

Фабий распахнул глаза и не выпрямляясь попятился, очень натурально походя на рака.

— Эту женщину нет нужды лишать жизни, — ровно сказал Айвен. — И тем более нет нужды её сжигать.

— Да много ты понимаешь, Палач! — рявкнул Калаган. Глаза его полыхнули такой яростью, что ближний гвардеец попятился. — Не лез бы ты не в свои дела.

— Кое-что я понимаю. Читал кое-какие трактаты об одержимости, — Айвен улыбнулся. — Там многое было расписано.

— Книжонки он читал! Мало ли писанины развелось! Ещё поглядеть надо, что за умники их кропали!

— Вообще-то, — советник чуть склонил голову набок, — их кропал глава ордена Солнца, Первый жрец Зарион. Трактат назывался «О природе вторжений». А второй труд принадлежит перу твоего наставника — святейшего хранителя Урбана. «Различение душ», если не путаю. Не путаю ведь?

Калаган подавился воздухом и закашлялся.

— Видишь ли, — Айвен заговорил размеренно, и негромкий голос заполнил тишину, что образовалась в кладовой, — ты, похоже, подзабыл азы. И это удивительно при твоём-то сане. Между одержимым стихией и одержимым сущностью, целая пропасть. Первого, истинно, надлежит предать смерти, ибо он, цитирую хранителя Урбана, «переродился в стихии своей и неотделим от неё боле». Но тот, кто попал под чужую волю, ещё жив. Его разум подавлен, задвинут в угол, но цел. И может быть освобождён.

Варвара выла и билась в руках гвардейцев, но тихие слова советника слышал каждый.

— Погляди на неё, — Айвен кивнул на женщину. — Разрушения? Жертвы? Стихийный выброс? Ничего. Она стряпала. Копила силу для чужого замысла по капле, через похлёбку, через прикормленную деревню. Это не одержимость стихией, смотритель. Это поводок.

— Она всю деревню травила! — Калаган ухватился за последнее. — Кормила проклятым варевом!

— Не она. Сущность в ней, её руками. Тебе ли не знать разницу. — Айвен помолчал и неожиданно кивнул: — Впрочем, в одном ты прав, смотритель. Сжечь нужно.

Калаган вскинулся.

— Вот только не человека. — Советник указал на книгу с глазом и вертикальным зрачком. — А книгу, и немедля. А после будем думать, как обезвредить бомбу. И делать это нужно по уму: с оградительным кольцом, чтобы сила при распаде не перекинулась на живых.