Космос.Today IV (СИ). Страница 34

— Вообще не зря, — признал я. — Мне это жизнь спасло и еще двадцати людям — тоже.

— Таки поэтому я и говорю тебе — слушай Папу! А если не можешь его услышать сам — слушай Баруха, — Бляхер снова хлопнул меня по плечу. — В общем — записываешься на подготовительные курсы, понял?

— Да понял я, понял! Запишусь на курсы, если возьмут… — я почесал затылок и буркнул: — Я думал, офицерами только по блату становятся. Ну, если крыша есть. Или там раньше сильно где-то служил…

— Идиот, — сказал Барух. — У тебя лучшая крыша во всей Вселенной!

И потыкал пальцем в потолок, что бы это ни значило. И убежал вниз по лестнице. Барух, блин… Такой Барух!

Наконец меня догнал Палыч. Он был возмущен и намеревался мне об этом сообщить как можно скорее.

— Здорово! — сказал Длябога. — Рад, что ты жив, и рад видеть, ля-ля, тополя и все такое, но! Я готовил вокальный номер к твоей встрече, стоял тут, ждал на лестничной площадке, чтобы ты спустился, но! Первое: ты был не в защитной гимнастерке, второе — ты спускался не с горочки, третье — чертов Бляхер сбил меня с панталыку… И четвертое — я забыл слова! Это какая-то…

— Только скажи слово «дрочь», Ваня, и ты как звать себя забудешь, — проговорила Раиса, которая все это время шагала рядом, метрах в двух.

— Ыть! — клацнул зубами Длябога.

— Кх-х-х-х-х! — я надулся, как помидор, сдерживая смех, и стал фыркать.

Господи, как классно быть дома, а?

— Погоди, — я наконец справился с приступом дурного смеха и схватил Палыча за плечо. — Я знаю твой вокальный номер. Давай исполним! Красиво будет, вообще — это же суперхит! Я напомню, ты подпоешь, и будь уверен — все экипажи подхватят! Шикарно зайдем!

— В трюм шикарно зайдем? — уточнил Палыч.

— В трюм что — нельзя шикарно зайти?

— Нам — можно! — радостно кивнул Длябога.

Мы переглянулись и через секунду заорали, как оглашенные:

— Вот кто-то с горочки спустился!

Наверно, ми-и-илый мой идет!

Его защитна гимнастерка,

Она с ума меня сведё-о-о-от!

Нифига он слова не забыл, наш Палыч. А если и забыл — то сразу вспомнил. Козлопение наше было не самым чистым. но зато — громким и искренним. Сначала все вздрогнули, потом стали улыбаться, и вдруг — подхватила Смолякова, легендарная женщина, потрясающий военврач и командир Первого экипажа. Вот кто классно пел — так это она. Ей бы в народном хоре солировать!

— На нем погоны золотые

И яркий орден на груди…

Зачем, зачем я повстречала

Его на жизненно-о-о-ом пути?

Слова и мелодия отражались от стен и лестничных маршей, плясали в воздухе, разносились по всему кораблю. В трюм мы зашли однозначно шикарно. Все, кто ждал нас внизу, поворачивались в нашу сторону. Белояров, Крюков, Рогов, Мурашко, Маневич и другие, с кем мы были на Фоане, а еще Багателия и доктор Рудник — он же Ливси, и даже Монастырьков с особистами.

И Маша. Она стояла ближе к воротам шлюза, общалась с Цветковым, но, услышав наши голоса, тут же обернулась, мы встретились взглядами спустя какую-то секунду, и я не выдержал — широко улыбнулся, потому что ее глаза сияли, и стало очевидно: она скучала и была рада меня видеть.

Кажется, я и вправду вернулся домой. Потому что дом — это люди!

* * *

Глава 15

Всем сестрам раздают по серьгам

Черноту космоса разбавляли яркий огненно-оранжевый свет Харпса-69 и сияющая полоса Гепатитов. Длинная наша шеренга покидала рейдер и выстраивалась в той же самой прозрачной галерее, которая возвышалась над обшивкой «Ломоносова», выше пятисотой палубы. «Михаил Светлов» причалил туда же, откуда отправлялся «Не тронь меня!» Мы вернулись к исходной точке.

Нас, двадцать человек из сводного отряда, включая Стрелу, расположили вдоль стеклянной стены и чуть придержали, хотя экипажи Отдельного эвакуационного отряда уже проследовали к выходу. Багателия сделал мне страшные глаза, имея в виду, что убьет, если я сегодня же не явлюсь в наш ангар. Конечно, я явлюсь! Куда я денусь?

Даже Битаев, бледный и молчаливый, был здесь — и это не могло не радовать. Есть у нас методы против Кости Сапрыкина! Справляется легионная медицина, пусть и в лице лучших ее светил, с канканой! Вон, из человека паразита достали, но и Ливси, и Монастырьков посчитали, что он безопасен. Интересно, а если бы Сомов сдался с потрохами, ему бы помогли? Или это пакет информации от Атлантического Легиона сделал возможной ту самую операцию аналоговыми методами? А может — что-то еще?

Трибун Белояров, разведчики, штурмовики, научники (Маша с Цветковым), Рогов и мы с Портосом — так и стояли. Ждали, все такие красивые и при параде, на той самой красной дорожке. Чего ждали — не знаю, но дождались Карину Смирнову, которая буквально выбежала из дверей лифта с крохотной камерой на ручке-стабилизаторе и метнулась вдоль нашего ряда, приговаривая:

— Стоим-стоим, вот так, замерли, я сниму общий план и крупно — пару лиц… — кажется, она сразу не врубилась, когда увидела меня на экранчике камеры, а когда врубилась — запнулась на ровном месте, но удержала равновесие и побежала дальше.

Очень бойкая натура. Непрошибаемая почти.

Мужики за журналисткой наблюдали с большим интересом: на Смирновой был тот самый серый комбез, который подчеркивал все, что можно было подчеркнуть, и двигалась она легко и уверенно, да. Бегала модельной походкой, пока не споткнулась. А я не особенно на нее смотрел, на эту походку. Я, наоборот, морду кирпичом делал.

Вообще-то тогда меня здорово задело, что она пожелала мне сдохнуть. Ну, ладно — не пожелала. «Хоть сдохни» сказала. А я и вправду почти сдох — три раза. При высадке на Фоану, в плену у Системы и в Афотроа, когда вандруна мне ноги продырявила… Короче, не шутят с такими вещами. Да, она не прям мечтала, чтоб я помер, просто — ради того, чтобы выплеснуть сиюминутные эмоции, готова была наплевать на банальную адекватность и человеческую тактичность. Человек на войну идет — что значит «хоть сдохни?» Это было очень характерно для нее, в принципе.

Порыв, импульс, вздорность. «Хорошо то, что я хочу сейчас. Правильно то, что сейчас мне кажется правильным. Но это не значит, что через день, час, минуту я не буду хотеть другого». Зато — искренняя и настоящая, да? Это читать про такого человека интересно и кино смотреть… А жить рядом — ну нафиг.

Даже если бы мы с Машей наконец не нашлись, я бы не пытался восстановить отношения со Смирновой. Не моя тема, я так не могу. Хотя если бы она попросила прощения в своей манере, что греха таить — может, и сдался бы, потоптался бы еще немного на таких красивых замечательных граблях. В конце концов, когда свободен, на многие вещи смотришь несколько проще.

Но теперь — нет. Теперь у меня голова автоматически в сторону Ларсен поворачивалась.

Как-то я видел видос, где один индуиствующий гуру, на самом деле то ли еврей, то ли кавказец, сказал, что настоящую любовь от ложной можно отличить очень просто. Мол, если вы о человеке думаете, и в голову сразу приходят мысли о проблемах и всяческая суета и неловкость, а на сердце — тяжко и печально, то это — любовь неправильная. А когда при воспоминаниях о ком-то или при его звонке, или сообщении в сети у вас на душе становится тепло и светло — то вот это именно оно и есть. Настоящая любовь, правильные чувства.

Я покосился на Карину и тяжко вздохнул. Глянул на Машу — через весь строй, увидел, что и она смотрит на меня — и улыбнулся. И мне стало смешно: все же очевидно!

В это время из дверей лифта вышли офицеры при параде — четыре человека со знаками различия трибунов, три мужчины и одна женщина. Они не молодились особенно — все выглядели на хорошие, здоровые 35–40 лет. Как я понял, командный состав не гнался за юностью — несолидно. Я видел их в сети и на торжественных церемониях: мозг легиона, стратеги из штаба, которые отвечали за координацию действий когорт и ауксиллий, определяли приоритеты и решали, на какое направление сколько ресурсов выделить.