Ювелиръ. 1812 (СИ). Страница 5

Я открыто посмотрел на Романовых.

Оваций не случилось. Не знали его в эту эпоху, наверное. Да и дворцовый этикет был против театральной пошлятины, впрочем и государь до публичных рукоплесканий не опустился бы. Александр Павлович реагировал иначе.

Он подошел к пьедесталу и долго смотрел на остывающий хрустальный купол, затем протянул руку и коснулся гладкой поверхности камня кончиками пальцев.

— Диковинная вещь, барон, — сказал он. Акустика донесла каждое слово до дальних рядов. — Я ждал семейную память… Вы же показали мне державу.

Понравилось, значит. Уже хорошо. Сказано было спокойно, возможно он даже понял как использовать все это в своих целях. Уверен, что он поймал себя на этой мысли. Вот и славно.

Великий князь Константин подался вперед.

— Дьявольщина, — выдохнул он, ни к кому особенно не обращаясь. — Наводить бы так картечь в сумерках… Цены бы этой штуке не было.

Сомнительно, что такое мне под силу, но радостно, что брат императора тоже доволен. Сперанский, стоявший поодаль, промолчал. Государственный секретарь смотрел на меня внимательно. Мне не очень понравился этот взгляд, будто он уже решал куда пристроить человека с подобными навыками, как пристегнуть его к министерским делам, сколько пользы можно выжать, пока он еще дышит и не сбежал в свои ювелирные дела. Я еле сдержал движение плеч, хотелось поежиться.

За моей спиной переступил с ноги на ногу граф Толстой. Федор Иванович был доволен. Скосив глаза, заметил как Прошка вцепился в шкатулку, его трясло от нервного истощения.

Я повернулся к Марии Федоровне.

Вдовствующая императрица стояла неподвижно. Назвать этот проект забавной безделицей она уже не могла, придраться к недостатку уважения к предкам — тем более. Перед ней находилась вещь, равной которой на континенте не имелось. Отмахнись она от такой работы, и половина залы запомнила бы ее слепоту.

Мария Федоровна обвела взглядом залу, отметила реакцию сыновей и снова посмотрела на меня.

Послышался треск. Ох ты ж… Она слишком сильно сжала роскошный веер, одно перламутровое ребро лопнуло.

Только веер ее и выдал.

Наше негласное пари закончилось. Ее ультиматум, удиви меня, иначе займусь твоим домашним устройством, не сработал. Мастер, способный на такое, а я должен был удивить же, в опеке не нуждался. Я отстоял свободу. Мария Федоровна едва заметно для окружающих склонила голову. Ровно настолько, чтобы я понял.

Я отвесил зале сдержанный глубокий поклон.

Придворные видели триумф ювелира, Романовы получили великолепный памятник своей династии. Вот только один я знал настоящую цену всему этому.

Оптический ковчег «Дыхание Империи» служил ширмой. Под предлогом беспрецедентного императорского подарка, осваивая казенные деньги, я законно вытребовал из архивов карты, подробные планы мостов, дорог и переправ западных губерний.

Светящиеся дороги, которые пару минут назад восхищали окружающих, служили парадной вывеской. В моем подвале, вдали от посторонних глаз, остывал второй набор стекол — боевой. Его сделали на тех же станках, из обрезков того же горного хрусталя; внутри лежал более подробный расклад дорог, мостов, переправ и узких мест будущей войны. Да, в Архангельском был стол со своеобразной картой высот, но и этот прибор был не лишним, ускоряя просмотр нужной части карты. Казна оплатила мои опыты с оптикой, расчет линз и технологию сверхъяркого направленного света. Милое дело.

Мы положим боевой набор стекол на стол перед офицерами Отряда. Будем прокладывать маршруты снайперов, считать время переброски колонн пневматических «Аврор», искать слабые места будущего театра военных действий по светящимся артериям. Благо в соседней к «штабу» комнате уже построен куполообразный потолок, на котором будет удобнее ориентироваться на карте.

Высший свет получил дорогую забаву, я же за казенный счет снабдил свою маленькую армию почти идеальным средством для ориентирования по местности. Настольная карта «штаба» была для разработки тактики, а «Дыхание Империи» — для стратегии. Война итак дышит в затылок, осталось только сделать последние шаги для подготовки к ней.

Эх, надеюсь, хватит срабатывания «Улья» и все остальное окажется лишним.

Глава 3

Петербургский туман лез под воротник. Экипаж бросало на обледенелых выбоинах, колесо то срывалось в колею, то бухало по камню, лошадь впереди недовольно фыркала. У перекрестка сипло ругался извозчик. Дворника скрывала серая муть, зато метла его скребла по мостовой усердно.

Зимний остался позади. Черная громада, окна, свечи, караулы, лакеи с лицами покойников. Там сейчас пережевывали мое представление. Вдовствующая императрица получила новую забаву, завтра половина дворца станет уверять, что с самого начала поняла устройство. Остальные будут пересказывать, перевирать и прибавлять от себя. Мне досталось самое дорогое, дозволение пока не лезть в женихи.

У моего крыльца кучер натянул вожжи. Толстой вышел первым. Пока я выбирался наружу, граф оглядел меня. Федор Иванович устал, под глазами темень.

— Живой? — спросил он.

— Местами, — я скривился, расправляя затекшую спину.

— Иди поспи, Григорий Пантелеевич. Сегодня ты свое дело сделал.

Прошке граф потрепал волосы, а сам забрался обратно в карету, буркнув кучеру трогать к себе.

В прихожей пахнуло натопленной печью. У дверей, на низком стуле сидел Иван. Мой бессменный телохранитель, а ныне — один из лучших правщиков «Аврор», на ночной вахте был с такой физиономией, будто вся столица только и мечтала вломиться ко мне в дом.

Завидев меня, он поднялся.

Я махнул рукой: жив, цел, не развалился на части, сиди уж.

Иван махнул головой и снова сел, держась за трость. Стул под ним жалобно скрипнул.

Из глубины дома в темном платке показалась Анисья, с засученными рукавами. Прошка сразу начал делится впечатлениями:

— Матушка, там такое было! Там, почитай, на всю стену…

— Цыц, сорока, — шепнула Анисья. — Барин едва стоит. На кухню. Молоко там горячее. Расскажешь потом.

Прошка прикусил язык и исчез в коридоре. Анисья управилась с моим плащом, следом она забрала цилиндр и перчатки. Окинула меня цепким взглядом. Анисья только вздохнула, дескать иди уж пока не свалился посреди прихожей.

До спальни я дошел на упрямстве, швырнул сюртук на кресло. На кровать ввалился почти в сапогах.

Полгода. Господи, полгода всего, а ощущение такое, будто меня волоком тащили от Твери до Парижа по дороге, да еще лицом вниз. Нервы эта гонка сожрала сильно.

На потолке, среди лепнины, расползались тонкие трещины. Я смотрел на них мутным взглядом и слушал часы в коридоре. Они щелкали как-то уютно, по-домашнему.

Мне вспомнилась сосновая стружка. Горячий, крепко заваренный чай. Дубовые половицы в доме Якунчиковых. Во дворе навесы, конюшня, приказчики, мешки с овсом. Дом жил шумно, даже ругань звучала по особенному.

Огромный дом Якунчиковых держался на Татьяне Лукьяновне. С виду барышня маленькая, с осиной талией и кротким взором, но попробуй такую сдвинь с места.

Иллюзий я насчет нее не разводил. Я уважал ее, местами даже с раздражением.

Была у нее особая власть над домом. При ней вещи становились на места, если можно так выразиться. И люди тоже. Рядом с Татьяной можно было говорить человеческим голосом, не прикидывая, какая фраза завтра окажется у недругов или наоборот — «другов». Войдет с бухгалтерской книгой, сядет у окна и начнет отцу рассказывать про то, что овса ушло столько-то, а приказчик Степан опять мухлюет. И слушаешь, смешно сказать, будто музыку. Потому что речь о деле, о хлебе, лошадях, деньгах, людях. О жизни, которую можно потрогать руками.

В петербургской спальне я вдруг позавидовал себе московскому. Там разговор мог быть прямым и без реверансов.

Только говорить теперь было не с кем.