Ювелиръ. 1812 (СИ). Страница 10

Голоса у сарая вернули меня из воспоминаний. Я вышел из подземной лаборатории. Послышался быстрый перестук копыт. На площадку влетел всадник. Конь в мыле, ремни в ледяной корке, всадник едва держится в седле, прижимая к себе дорожную сумку. В первые секунды я принял его за фельдъегеря, но я смог узнать его раньше, чем он спешился.

Архип. Долго же его не было. Два месяца назад я отправил его в Москву с приказом без ответа от Татьяны Лукьяновны назад не возвращаться. Он в итоге пропал. Я успел проклясть свою затею, благо через второго посланца выяснил, что Архип жив-здоров и находится в гостях у Якунчиковых.

Когда Архип, пошатнувшись, сполз с седла, я хмыкнул. А своенравная Татьяна, однако. В тихом омуте, как говориться…

Архип поднял изможденное лицо. Правая рука его была засунута под тулуп.

— Барин, — сказал он хрипло. — Воротился, как и велел.

Он вытянул бумажку. Ай, молодца! Уболтал-таки московскую красавицу. Я раскрыл бумажку и нахмурился.

Вот как обойтись без обсценной лексики?

Глава 5

Москва, февраль 1812 г.

До обеда Татьяна Лукьяновна одолела гроссбух и набросала пометки для стекольной мастерской.

Закутавшись в темно-зеленый плед, она устроилась в широком каминном кресле, истопнику велели едва поддерживать. Приставленная к ней Аграфена мяла в руках шитье, то и дело бросая на хозяйку тревожные взгляды. Татьяна упрямо смотрела в бумаги. В такие дни суетливость бесила особенно сильно.

По малому столу россыпью легли образцы цветного стекла, две готовые трубки и одна разобранная: латунная обойма, три зеркальные полосы, хрупкие стеклышки, лакированный деревянный футляр. Приказчики уже свыклись с этими «забавами». Еще по осени косились на них как на блажь, однако стоило посыпаться серебру от покупателей, и странные игрушки мигом обрели нужное место в лавке.

Матвей Кузьмич сыпал цифрами. За январь «приборы» пошли влет, обогнав декабрьские сборы, особенно мели синие, янтарные и красные наборы. Замоскворечье требовало футляры побогаче, на Ильинке подписались на свежую дюжину, а Немецкая слобода мялась — просили шесть штук «на пробу», явно надеясь сбить цену. Из-за возросшего спроса стекловарни не успевали.

Дела шли в гору, отец потирал руки, лавка нащупала золотую жилу — товар брали, господам до смерти хотелось щегольнуть перед гостями ручным чудом. Купеческая дочь отлично понимала все это, ведь зерно берут от голода. Всякие же безделушки скупают ради желания утереть нос соседям.

И все же от этих успехов внутри ворочалось глухое раздражение.

За каждым цветным стеклышком маячила тень Саламандры. Его мысль давно пустила корни в купеческом доме, проросла через цифры, мозолистые руки мастеровых. Григорий Пантелеевич отбыл, оставив свои идеи хозяйничать тут, приказчик бубнил о стекле, родитель — о расширении дела, и всюду сквозил этот человек.

Сменив позу в кресле, она поморщилась от боли и поспешно уткнулась в бумаги. Аграфена замерла со своим шитьем.

Подавив вздох, Татьяна снова вникла в хозяйство. Овса по усадьбе хватало до апреля — при условии, что соседям отсыплют по минимуму. Крышу дальнего сарая требовалось залатать, хитрованам Титовым отпускать товар в долг она запретила.

Везде торчали уши Саламандры. Проще всего считать Григория заезжим умельцем. Да, подсобил батюшке, натаскал мастеров резать точнее, подкинул дому жирный зимний куш. Удобная позиция, да только в верхнем ящике ее личного бюро, под кипой старых писем и материнскими чепцами, покоилась шкатулка темного дерева.

Сначала она порывалась отослать камею обратно. Даже велела Аграфене убрать футляр подальше с глаз. Но как-то ночью сдалась и разобралась с замком, который не сразу поддался. Саламандра и здесь сумел ее увлечь, она провозилась до самого утра, пока не вскрыла тайник. Камень-цветок оказался изящной штучкой. Крошечная хрустальная росинка ловила свет у самой кромки. Загадку цветка она раскусила лишь на вторые сутки, когда. Внутри сверкнула крошечная метка — Татьяна захлопнула крышку, словно обожглась.

С того вечера подарок лег на дно ящика. Признаваться самой себе в том, насколько метко Григорий попал в ее сердце, было тошно.

Стук в дверь заставил Аграфену подорваться с места. Горничная юркнула за порог и тут же вернулась с вытянутым лицом.

— Архип опять просится, Татьяна Лукьяновна. Снова просит хоть словечко чиркните, иначе ему к барину ходу нет.

Она закрыла глаза.

— Ответа не будет. Батюшка приставил его к воротам — вот пусть батюшке и служит.

Аграфена присела и скрылась за дверью. Приказчик уткнулся в ведомости. За пару месяцев двор привык к человеку Саламандры, поначалу Архип сунулся с письмом и футляром, словил отказ, но вместо того чтобы убраться восвояси, уперся, заявил, что без бумаги не вернется, и тупо осел при усадьбе.

Сперва его терпели из принципа. Задвинули в людскую, затем вытурили поближе к улице. Дворовые зубоскалили пока один пьяный обозник не решил размять кулаки о пришлого. После короткой возни задира десятой дорогой обходил ворота. Архип помалкивал, к девкам клинья не подбивал, харчил что дадут и спал вполуха. Старый Лукьян заявил дочери: толковый мужик на карауле карман не тянет.

Все ее протесты разбились. Теперь упрямец мозолил глаза на въезде, осматривал чужие сани, по указке Лукьяна сопровождал выезды и с завидной регулярностью гнул свою линию: требовал ответ для Григория Пантелеевича.

Эта тихая осада выматывала жилы.

Ей требовалось от него лишь одно. Оборвав мысль на полуслове, она с силой сжала перо.

Цепные псы Саламандры выводили ее из себя не меньше его подарков. Молчаливый Иван, усердный Прошка, теперь этот упертый Архип — разношерстная публика, державшаяся за своего барина. За медяки такую породу не купишь.

Едва за приказчиком закрылась дверь, Татьяна вцепилась в счетную книгу. На столике образовался живописный хаос: гроссбух, черновики, сапфировый осколок, запечатанная грамотка отцу и, чтоб ее побрал, потрепанная книжица. Глупая девка притащила ее еще утром вместе с ворохом старых писем. Весь доклад приказчика Татьяна старательно пялилась в документы. Бесполезно. Внимание раз за разом спотыкалось о потертый кожаный корешок.

Пододвинув к себе расходы, купеческая дочь попыталась укрыться за рутиной. Взыскать. Оплатить. Срезать вполовину. С детства она усвоила, что полезнее ткнуть приказчика носом в его же просчет, чем орать и свирепствовать. Действовало безотказно.

Тем ироничнее было поймать себя на том, что она уже в третий раз перечитывает запись о закупке фуража.

Аграфена сжалась на своем стуле, слившись с обивкой. Дом жил привычным сонным ритмом. Идиллия, если бы не преданность во взгляде горничной, от которой сводило скулы. Выгнать бы ее взашей, да только сил на препирательства не осталось.

Сдавшись, Татьяна сгребла злополучный томик. Просто повертела в руках, погладила шероховатый переплет и бросила поверх писем. Открывать нужды не было, текст она и так помнила наизусть.

Как-то раз Григорий обозвал подобную книжицу «сентиментальным чтивом». Бросил вскользь и беззлобно. Ювелир прекрасно видел, как бумажные страдания выжимают из барышень слезы, однако смотрел на это с недоумением.

Тогда купеческая дочь вспыхнула, оскорбившись за любимый роман. Затертый сюжет про заснеженные горы, охотничью хижину и раненого княжича, которого выхаживала героиня, в приличном обществе за чаем не обсуждали. Слишком скользкая тема. В память врезались даже не диалоги, а то, как сама Татьяна жгла по ночам свечи, перечитывая одну и ту же страницу. Книжная девица плюнула на приличия и просто осталась рядом с полумертвым мужиком, чтобы вытащить его с того света, сплошная крамола. И история сия еще была с претензией на историчность, дескать княжич был потомком славного Гостомысла, оттого легенда была интереснее.