Красный генерал Империи 3 (СИ). Страница 6

Я долго смотрел на Ленина.

— Сведите, Владимир Ильич.

— Сведу.

Мы помолчали. Надежда Константиновна тихо подлила нам чая. Я кивнул ей в благодарность. Она кивнула в ответ.

Ленин чуть откинулся в кресле.

— Николай Иванович. У меня к Вам ещё один вопрос. Личный.

— Слушаю.

— Я Вам обязан тысячью рублей золотом, переведёнными в августе четвёртого года через Цюрих. Я Вам сейчас в этом обязательстве хочу прояснить одну вещь. Я эти деньги тогда принял, потому что они мне были нужны. Я их у Вас принял в качестве частной помощи от пожилого русского человека. Я к этому моменту не знал, кто Вы такой. Я Вам за эти деньги признателен. И я Вам сейчас хочу сказать: эти деньги от меня к Вам не вернутся в денежной форме. Я Вам их верну в той форме, какая Вам нужна.

— Владимир Ильич. Я с Вас денег обратно не просил и не прошу.

— Я знаю. Я Вам это говорю не как должник, а как партнёр. У меня в Вашей картине теперь будет работа на семь-восемь лет. Я эту работу буду делать. Это и есть, что я Вам верну.

— Принимаю.

— Не за что.

Мы помолчали ещё. Я отпил остывшего чая.

— Владимир Ильич. У меня к Вам последний вопрос на сегодня.

— Слушаю.

— У Вас в Куоккале здоровье как?

Ленин чуть улыбнулся.

— Николай Иванович. Спасибо, что спросили. У меня здоровье обыкновенное. Голова работает. Сердце пока не давит. Печень иногда напоминает о себе. Сон у меня плохой, но это у меня с молодости.

— У меня врач хороший. Из военно-медицинского управления. Зовут Александр Александрович Павлов. Не тот, который Иван Петрович из академии наук, а другой. Он меня смотрит еженедельно. Если у Вас в Петербурге будет нужда в обыкновенном внимательном докторе, я Вам его прикомандирую частным образом.

Ленин долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Это много.

— Это столько, сколько в моих силах.

— Принимаю. Но не сейчас. Я к Вам обращусь, если у меня будет нужда.

— Принимайте по обстоятельствам.

— Спасибо.

Мы посидели ещё с полчаса. Разговор от политики ушёл. Ленин рассказывал мне о Швейцарии, о его последних трёх годах в эмиграции, о том, как у него в Женеве сложилась обыкновенная партийная типография на пожертвования двух обыкновенных швейцарских социал-демократов, у которых дядя был фабрикант. Я ему рассказывал о Хабаровске, о моём жёлтом доме на яру, о Соломине, о Селиванове, о Кречетове. Я рассказывал не для произведения впечатления, а потому что я к этому моменту понял, что у меня с Лениным разговор уже сложился, и теперь нам обоим надо посидеть в обыкновенной частной беседе, чтобы у нас в обыкновенной памяти осталась не одна политика, а и обыкновенный человеческий вечер.

К пяти часам мы оба устали. Я встал.

— Владимир Ильич. Спасибо за приём.

— Это Вам спасибо, Николай Иванович, что приехали.

Мы пожали руки. У него рука была не сухая, как у Столыпина, а тёплая, мягкая, обыкновенно интеллигентская. Не пожатие, а обыкновенная человеческая ладонь.

— Я Вас в Петербурге ожидаю?

— Я переезжаю в Петербург пятнадцатого октября. До этого я в Куоккале. После пятнадцатого мы с Вами увидимся часто.

— Я Вам напишу через Гольдмана о месте.

— Жду.

Надежда Константиновна проводила меня через дом до крыльца. На крыльце она остановилась.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Я Вам одну вещь хочу сказать. Вне политики. Просто.

— Слушаю.

— Я Володю знаю двадцать лет. Я его знаю в обыкновенном человеческом виде, без партии. Я Вам скажу одно: у него сегодня после Вашего разговора будет ночью бессонница не от напряжения, а от облегчения. У него в его двадцати годах подпольной работы такого собеседника не было. Я Вам за это благодарна.

Я долго смотрел на неё.

— Надежда Константиновна. Это много.

— Это правда.

Я ей поклонился. Она мне в ответ. Я пошёл к коляске.

В коляске мне молодой человек, который меня встречал, помог сесть. Он по-прежнему молчал. Финский извозчик тронул лошадь. Мы поехали к станции через сосновый бор.

По дороге я смотрел в окно коляски и думал.

Я думал, что у меня сегодня случилось одно из самых крупных дел в этой жизни. Я не оттого, что Ленин согласился на три просьбы. Просьбы были обыкновенные, и Ленин на них согласился бы и в обыкновенных условиях. А оттого, что у меня сегодня в этом обыкновенном куоккальском бору, на этой обыкновенной плетёной террасе, у меня с Лениным случилась обыкновенная человеческая встреча. Не вождя с генералом. Не партии с государством. А двух людей, которые в одной русской жизни смотрят с разных мест на одно и то же дело и которые в этом одном деле друг другу нужны.

Я Ленина в моей советской памяти знал. Я знал, что он умер в двадцать четвёртом году от обыкновенной болезни мозга, мучительно, в Горках, в обыкновенной обстановке окружения, которое у него к этому моменту уже разваливалось. Я знал, что он у меня в моей жизни в двадцатом, двадцать первом, двадцать третьем годах боролся с тем, что у него в собственной партии вышло из-под контроля, и боролся уже без сил. Я знал его поздние записки, в которых у него обыкновенное отчаяние. Я знал его последнее письмо к съезду, в котором у него обыкновенное предупреждение.

Я сегодня в Куоккале увидел того Ленина, которому до этого позднего отчаяния было ещё восемнадцать лет. У него обыкновенно вся жизнь впереди. У него Россия впереди. У него работа впереди. У меня сегодня есть возможность переписать его собственную страницу в той же манере, в которой я уже переписал Макарова, Кондратенко, Кровавое воскресенье и Цусиму. Я могу ему дать другую жизнь.

Не одну ленинскую жизнь. Все наши русские жизни на ближайшие двадцать лет.

И я в коляске понял, что у меня сегодня случилось четырнадцатое или пятнадцатое крупное переписывание учебника. Я не помню точно, сколько их у меня. Я помню, что они все шли в одну сторону. Они складывались в обыкновенное другое будущее, которое у меня сегодня ещё не выписано целиком, но в котором у Ленина пятнадцать лет работы вместо пяти, у государя сорок лет правления-без-власти вместо ста дней между февралём и октябрём, у России общество без обыкновенной советской теории и практики уничтожения собственных людей.

Я подумал, что у меня впереди ещё многое. Сегодня в Куоккале у меня сложилась одна большая часть будущего. У меня впереди объединительный съезд социал-демократов. Газета. Возвращение Ленина в Петербург. Знакомство с Сосо. Великокняжеская папка. Манифест двенадцатого года. Совет министров с Лениным во главе. И много, много обыкновенной рутины между всеми этими крупными точками.

Это будет долгая работа.

Я к ней готов.

Я в коляске закрыл глаза. Финский извозчик мне ничего не говорил. Молодой человек тоже. Мы ехали через бор. Солнце висело над соснами в обыкновенной сентябрьской форме, прохладное, с длинными лучами.

К поезду мы поспели в обыкновенный срок. Я простился с молодым человеком кивком, он мне в ответ тоже. Сел в обыкновенный вагон второго класса, без всяких генеральских отметок. Поезд тронулся.

В Петербург я приехал к девяти вечера. Артемий ждал меня в коляске у Финляндского вокзала.

— Ваше высокопревосходительство. Как съездилось?

— Хорошо, Артемий.

— Ужинать дома будете?

— Дома буду.

— У меня грибной суп со сметаной.

— Хороший человек, Артемий.

— Я-то обыкновенный.

Мы поехали через мост на Каменноостровский. В обыкновенном осеннем Петербурге горели фонари. Над Невой шёл лёгкий туман. Я в коляске обыкновенно ехал, обыкновенно молчал, обыкновенно слушал, как Артемий обыкновенно рассказывал мне о хабаровских новостях из обыкновенного письма Кречетова, которое пришло утром.

Дома я поднялся к себе в кабинет. Северцов уже спал. Я зажёг лампу. Сел за стол. Открыл тетрадь.

Записал короткой строкой:

«Двенадцатое сентября шестого года. Куоккала. Ленин принят. Договорено: съезд в апреле, газета осенью, кандидаты в Думу. Имя моё он знал. С октября четвёртого. Через Аксельрода. Это меняет всё, но в сторону лучшего».