Красный генерал Империи 3 (СИ). Страница 4

У меня в этой жизни много людей.

Это и есть, что хорошее.

С этой мыслью я заснул в кресле, не успев лечь в постель. Артемий через час пришёл, накрыл меня пледом, погасил свечу и тихо ушёл.

В кабинете тикали стенные часы. За окном падал последний майский северный сумерек.

Так начался у меня третий том моей жизни.

Глава 2

В Куоккалу я выехал двенадцатого сентября.

Это была карельская деревня в полутораста верстах от Петербурга, на финляндском берегу Финского залива, в той полосе, в которой по финляндской автономии русская полиция работала с ограничениями, и в которую обыкновенно петербургская интеллигенция выезжала на дачное лето. У меня по моей советской памяти Куоккала стояла в учебниках как «дачное укрытие большевиков» в годы реакции; здесь у Ленина в шестом и седьмом годах действительно была дача, на которой он жил полулегально, и которую полиция знала, но не трогала, потому что трогать в финляндских пределах было трудно, а в Петербург его возвращать государство не хотело.

Сейчас, в эту альтернативную нашу осень, у Ленина в Куоккале была другая обстановка. У него там была обычная дача, снятая на лето, без всякого укрытия, без полицейского надзора, под открытым гарантийным письмом Витте, подписанным восемнадцатого августа на бланке Совета министров. Витте успел подписать его за пять дней до своей отставки. Текст гарантии был короткий: «Сим удостоверяется, что Владимир Ильич Ульянов, российский подданный, в период с настоящего числа по тридцать первое декабря текущего года находится в Российской империи и Великом княжестве Финляндском под прямым покровительством Председателя Совета министров и не подлежит задержанию, аресту, обыску или иному стеснению со стороны российских властей без особого моего письменного распоряжения». Витте мне эту бумагу показал в своём кабинете вечером семнадцатого августа, перед подписанием. Он мне её показал не для согласования (он её подписывал по собственному решению), а для сведения. Я её прочёл и кивнул.

— Сергей Юльевич. Спасибо.

— Не за что, Николай Иванович. Это мой последний крупный документ в этом посту. Я хочу, чтобы он был хороший.

— Он хороший.

Витте подписал. Бумага ушла через Гольдмана в Женеву, и Ленин выехал в Петербург восемнадцатого августа. Из Петербурга он сразу поехал на дачу в Куоккалу, не задерживаясь в столице. Там у него на месяц вокруг собрались человек двенадцать партийных людей: жена Надежда Константиновна, сестра Анна Ильинична, Богданов, Красин (тот, с которым я уже виделся), Бонч-Бруевич, ещё несколько. Они работали над программой для предстоящего объединительного съезда, который мы с ним и с Мартовым согласовывали через посредников провести в апреле следующего года.

Личной встречи мы с Лениным к этому моменту ещё не имели. У меня с ним была переписка двухгодовой давности, шла она через Гольдмана и цюрихского посредника, я ему за это время отправил уже около двадцати писем, он мне через посредника отправил пять или шесть, всегда коротких, всегда с одним вопросом и одной благодарностью. Имени моего он по-прежнему не знал. Только «старый русский человек, живущий на восточной окраине».

Двенадцатого сентября мы договорились встретиться.

Встречу устроил Красин. Он мне через Северцова сообщил неделей раньше: «Николай Иванович. Тот человек приехал. Он готов Вас принять. Двенадцатого сентября, в Куоккале, у него на даче, в час пополудни. Доехать удобно с утренним поездом из Петербурга. На станции Вас встретит мой человек».

Я ответил коротко: «Принимаю».

Я в этот день поехал один. Без Северцова. Без Артемия. Я хотел, чтобы у нас с Лениным разговор шёл без свидетелей, и я хотел, чтобы я к нему приехал не петербургским сановником с эскортом, а частным человеком в простом дорожном пальто.

С утреннего поезда меня в Куоккале встретил молодой человек лет двадцати пяти, в студенческой тужурке. Он не назвался, я тоже. Он мне коротко поклонился. Подвёл к простой одноконной коляске, на которой ждал финский извозчик. Мы поехали.

Дача Ленина стояла в полуверсте от станции, в дачной части деревни, среди сосен. Это был двухэтажный деревянный дом, окрашенный в выгоревшую жёлтую краску, с открытой террасой по фасаду, с простыми ставнями. Перед домом был палисадник с астрами и поздними георгинами. На крыльце стояла плетёная мебель.

Меня встретила Надежда Константиновна.

Я её в моей советской памяти знал по поздним фотографиям, на которых она была пожилой советской дамой с базедовой болезнью, с выпуклыми глазами, в платке. Сейчас, в её тридцать семь лет, она была другая. Не красавица, но и не дурна. Среднего роста, плотная, с круглым простым русским лицом, с тяжёлой косой, уложенной короной на голове. Глаза серые, спокойные. Платье серое в синюю клетку, с белым воротничком.

Она ко мне на крыльце сказала тихо:

— Николай Иванович. Здравствуйте. Спасибо, что приехали.

Я остановился.

— Здравствуйте, Надежда Константиновна. Вы меня знаете по имени.

Она посмотрела на меня. У неё на лице чуть мелькнуло смущение.

— Знаю. Володя мне сказал утром. Он Вас по имени узнал ещё в прошлом месяце, через Красина. Он Вам этого в письмах не показал, потому что хотел Вам сегодняшнюю встречу оставить за Вами.

Я долго смотрел на неё.

— Понимаю. Это деликатно с его стороны.

— Это его старый приём. Он у меня иногда так делает.

Мы помолчали. Она показала рукой на крыльцо.

— Прошу. Володя на террасе. С ним сейчас только мы будем.

— А остальные?

— Остальные сегодня в Терийоках. Я их утром туда отправила. Я хотела, чтобы у Вас с Володей был спокойный разговор без партийных глаз. Володя на это согласился.

— Спасибо.

— Не за что.

Она провела меня через дом на заднюю террасу. Терраса выходила в сосновый бор, который начинался прямо за палисадником. На террасе стоял плетёный круглый стол, на нём самовар, две чашки, тарелка с финским ржаным хлебом, масло в маслёнке, мёд в баночке. У стола в плетёном кресле сидел Ленин.

Я в первую минуту его не узнал.

В моей советской памяти у меня Ленин стоял по канонам поздних фотографий и портретов: широкий лоб, бородка клинышком, прищур, вождистая поза. Сейчас, в эту минуту, передо мной в плетёном кресле сидел обычный русский интеллигент тридцати шести лет, среднего роста, с залысинами, с короткой рыжеватой бородкой и усами, в тёмно-сером костюме, с белым воротничком. Лицо у него было не вождистое, а усталое, с очень тонкой кожей, какая бывает у людей, у которых нервы постоянно работают на пределе. Глаза карие, маленькие, очень внимательные. Возраст по виду на пять-семь лет старше, чем по паспорту.

Он встал.

Мы пожали руки.

— Николай Иванович.

— Владимир Ильич.

Голос у него был обычный, не громкий, с заметной картавостью на букве «р», которую я тоже знал по моей памяти. Лёгкая картавость. Не оперная.

Он указал на свободное кресло. Надежда Константиновна разлила чай. Положила нам в чашки лимон, не спрашивая. Села на третий стул в стороне, у стены дома, не приближаясь к нашему столу. Я понял, что она будет сидеть и слушать, не вмешиваясь.

Ленин чуть помолчал.

— Николай Иванович. Я Вас впервые вижу.

— И я Вас.

— Я Вам должен сказать одну вещь до того, как мы пойдём дальше.

— Слушаю.

— Я Вас по имени знаю не с прошлого месяца. Я Вас по имени знаю с октября четвёртого года.

Я долго смотрел на него.

— С октября четвёртого года?

— С октября четвёртого года. У меня в Женеве в октябре четвёртого года был Аксельрод. Он мне рассказал, что у наших меньшевиков в петербургском кружке появился собственный канал переписки с одним пожилым русским генералом, командующим войсками Приамурского военного округа, фамилии которого они не называют, но который, по словам Гольдмана, человек разумный и не враг. Аксельрод мне это рассказал в обыкновенном своём добродушном тоне, без всякого политического значения, просто как куриоз. Я тогда у себя в голове отметил: разумный пожилой генерал в Хабаровске, который переписывается с Гольдманом. Это редкость.