Рождение Колосса (СИ). Страница 1

Завет Петра 8. Рождение Колосса

Глава 1

Киев.

Июнь 1726 года.

Где император — там и столица. Не совсем правильное изречение, но имеющая право быть. Ситуация вынуждала меня присутствовать тут, не совсем на войне, но относительно близко к ней.

Вот и прибыла, так сказать, «первая партия» моих царедворцев. Сюда стягивались те министры и генералы, которые должны были находиться при мне безотлучно на время ведения войны. Но не только они.

Неожиданно для всего двора я потребовал в срочном порядке, бросив все дела, явиться ко мне казанского губернатора Артемия Петровича Волынского. Причем в курьерской депеше я намеренно не удосужился указать, в чем кроется причина столь скорого и категоричного отзыва чиновника с Урала.

Я сделал это специально. Пусть понервничает в дороге. Пусть этот амбициозный, умный, но безмерно жадный до власти и денег вельможа трясется в возке тысячу верст и гадает: зачем его вызывает Император? Чтобы наградить? Или чтобы судить, отправить в казематы Тайной канцелярии, а может — и вовсе казнить на эшафоте? Полезно иногда держать своих сатрапов в ледяном тонусе.

А потом я подумал: ну и пусть переживает. Он молод, амбициозен, сердце у него, судя по всему, здоровое — не разорвется. Пусть привыкает ощущать почти животный страх перед моим гневом. Этот липкий пот холодной ночи в возке заставит его в следующий раз трижды подумать, прежде чем сверх дозволенной, негласной меры запускать свою наманикюренную руку в государственную казну.

Это да, за своей внешностью Волынский смотрит до неприличия тщательно. Даже ногти у него не грызанные, а аккуратно пострижены. Одет по последней русской моде, где французское платье совмещается с польским. Ну и без парика, однако с зализанными длинными волосами, от которых разило гусиным жиром. Франт, мажор, позер. Но ведь работает так, что нельзя не отметить.

И все равно ведь ворует, паразит. Несмотря на то, что я — неслыханное дело для России! — официально посадил его на «кормление» нового типа, выделив законный, легальный процент от всего растущего дохода губернии. И всё равно ворует.

Еще, конечно, не в тех астрономических масштабах, что «Данилыч» Меншиков — до этого уровня наглости ему пока далеко. Однако я понимал: если поставить Волынского на по-настоящему серьезную, бесконтрольную должность, он бы еще посоревновался со Светлейшим в деле распила бюджетов. Талант у него к этому был.

И вот сейчас этот талант сидел передо мной. Распушился, как павлин. Счастливый, аж светится. Еще бы не светиться — ведь как минимум жизнь ему сохранили! Вызывал-то я его вовсе не для того, чтобы судить и на плаху отправлять.

Тайная канцелярия, конечно, регулярно клала мне на стол доносы о том, что нет-нет, но рука Артемия Петровича к казенным деньгам Казанской губернии все-таки тянется. Но, надо отдать ему должное, делал он это настолько технично, грамотно и по-тихому (да и брал, в сущности, немного), что я закрывал на это глаза.

Если начинать карать за такие «мелкие» прегрешения — когда из губернского бюджета исчезает каких-то жалких процентов пять, тем более, когда за меньше чем год губерния увеличила доходность на четверть— мне придется пересажать на кол абсолютно всех чиновников в Российской Империи, от министров до последнего мелкого писаря. Систему за один день не переломишь.

Но счастлив Артемий Петрович был не только от того, что избежал топора. Он сиял оттого, что получил невероятное, фантастическое по своей власти назначение.

Я сделал его не просто генерал-губернатором. Я назначил его своим личным Наместником Новороссии и Тавриды. Это был статус, стоящий на ступень выше любого губернаторского кресла. Де-факто я делал его полноправным правителем этих бескрайних, диких земель, с правом принимать многие оперативные и стратегические решения самостоятельно.

Впрочем, иллюзию этой самостоятельности я развеял быстро. Все те «судьбоносные решения», которые Наместник должен был принимать в будущем, он уже получил. Из моих рук. В виде тяжелой, пухлой папки с сургучной печатью.

Этот колоссальный план развития Новороссии и Тавриды Волынский прочитал за одну ночь, глотая страницы взахлеб. И уже на следующее утро он стоял передо мной, трясясь от административного экстаза. Такой эмоциональный подъем и огонь в глазах Артемия Петровича мне понравились.

— Голову только не теряй, — говорил я ему.

— Клянусь всеми святыми, — спешно отвечал тогда он, при этом неистово крестился, божился и, кажется, был готов сделать себе обрезание, если бы я того в шутку потребовал (несмотря на то, что позиционировал себя ревностным христианином). Он готов был на всё, лишь бы ему позволили реализовать хотя бы малую часть того величия, что было изложено на тех бумагах.

Я ведь не стал замахиваться на грандиозные имперские стройки, которые в моей прошлой реальности начались лишь при Николае I. Я взял за основу — и то не полностью — тот блестящий проект освоения Юга, который в свое время удалось реализовать гениальному Григорию Потёмкину-Таврическому.

Идея создания Новороссии созрела в моей голове еще до того, как наши штыки пересекли границу Крымского ханства. Иван Тихонович Посошков, первый русский экономист, будучи тогда еще относительно бодрым старичком (а не немощным инвалидом, коим он стал сейчас, едва передвигая ноги), по моему приказу произвел серьезнейшие финансовые расчеты.

Мы ломали головы над тем, где взять деньги и как обустроить эту гигантскую степную пустошь так, чтобы она не стала черной дырой для казны, а начала приносить доход. Иначе Россия просто не потянула бы те макроэкономические рывки, которые я планировал.

Масштабы предстоящих строек впечатляли, а сметы пугали.

— Все ли прочитали проект развития Новороссии? — обратился я к присутствующим на Совете.

Они закивали головами. Еще бы… хорошо, что приучил чиновников приходить на совещания только подготовленными. Были эпизоды, что я даже Остермана отправлял изучать матчасть и менять доклад. Никому не хотелось испытать на себе мой гнев и лишиться зуба. Бывало, что и бил я своих чиновников, чего уж там. Не без этого.

Спешно министры и губернаторы закивали головами. Трубецкой был последним, кто исполнил этот, привычный для моих приближенных знак. Но он нужен на таких совещаниях. Киевская губерния, вернее, генерал-губернаторство с будущим расширением — это своего рода опора для строящейся Новороссии.

Здесь нужны первые мастерские и заводы, где массово бы производились плуги и другой нужный сельско-хозяйственный инструмент. Те же косы. Да, я, вернее мой реципиент, ввел их. Но только на Киевщине я увидел именно массовое применение этого инструмента. А из истории экономики даже и помнил, что еще император Павел велел произвести тысячи кос, а то, как по-старинке, серпами много где убирают урожай, да сено заготавливают.

— Высказывайтесь! — повелел я.

— Все это, — первым, конечно, взял слово канцлер Российской империи Андрей Иванович Остерман. — Не возможно без того, кабы по Днепру и по Дону судоходство было.

— Правильно мыслишь. Потому нужно пороги Днепровские взрывать, русло менять, каналы у Днепра прокапывать. Быстро сие сладить, — сказал я.

Согласен с Остерманом. И, признаться, ума не приложу, как удалось Потемкину еще и до того, как по его приказу были взорваны пороги, уже наладить логистику? Нам, чтобы запустить всего-то одну полноценную верфь и заложить два фрегата на ней, в Гезлеве, так пришлось напрячься, что, казалось, вернее было бы даже и не начинать строительство Черноморского флота прямо тут, на месте.

— Ну и Дон у нас уже открытый. Значит с Воронежа нужно увеличить поставки и не только военные. Граф Чернышов, готовы ли вы к этому? — обратился я к главному интенданту.

Он старался выглядеть лихим. Но было видно, что устал. И я прекрасно знал, что, несмотря на то, что допущено много ошибок, этот человек делает просто невозможное по нынешним временам.