Ювелиръ. 1811. Семья (СИ). Страница 35

Наводить порядок пришлось Аннушке. Она направилась к лестнице.

Навстречу попалась молоденькая горничная с подносом в руках. Кувшин у нее плясал, чашка того и гляди готова была упасть.

— В заднюю комнату, Дуняша, — бросила Аннушка. — Здесь ставить нельзя.

— Мне сказали сюда, Анна Ивановна.

— Кто сказал?

Дуняша сразу потупилась. Ясное дело — никто. Услышала краем уха от других девок, сунулась сама, а теперь прикрывалась приказом.

Переставив чашку на середину и проверив кувшин рукой, Аннушка отрезала:

— Горячую воду в заднюю. Чистые полотенца с серой меткой. Прасковье передай, чтобы мокрые дорожные чехлы убрали, в комнатах госпожи им не место.

— Слушаюсь.

— Ступай.

Горничную как ветром сдуло. Проводив ее взглядом до поворота, Аннушка мысленно отметила, что нельзя давать младшим спуску. Стоит им решить, что после дороги в доме позволено шататься как попало — пиши пропало. Одна девка с разинутым ртом и через час половина прислуги будет обсуждать усталость великой княгини.

В покоях было прохладно, камин плохо растоплен. У окна разложили перчатки Екатерины Павловны, причем одну пару сунули слишком близко к огню. Аннушка поспешно отодвинула их, спасая тонкую кожу от складок. Она лично взялась проверять чулки. На пятке обнаружилась блеклая серая полоса от дороги — госпожа могла и пропустить, зато камеристке такие мелочи полагалось замечать первой.

Рядом выросла старшая горничная Марфа с охапкой белья.

— Это отдельно, — Аннушка кивнула на чулки. — К общему не бросать. Вода теплая, без щелока. Отстирать, посмотрим, если останется след, завтра выдам другие.

Забирая белье, Марфа понизила голос:

— Сказывают, Ее Высочество сегодня принимать изволит?

— После чая видно будет.

— Вуаль готовить?

— Приготовь. Подавать, только если сама скажу.

Марфа поняла с полуслова. Праздный вопрос о вуали обрастал слухами. После установки личника лицо Екатерины Павловны было поводом для пересудов. Одни пялились с жалостью, другие со скрытым страхом, третьи прикидывали, много ли прежней власти сохранила великая княгиня. Хуже всего переносилась жалость.

В спальню Аннушка вошла, вооружившись чистой тканью и ящичком для личника.

Госпожа сидела у окна. От долгого пути у нее всегда ныла нога, поэтому подставка уже ждала на привычном месте — избавляя Екатерину Павловну от необходимости просить о ней при слугах.

Личник все еще оставался на лице. Дорожный вариант, без парадной чеканки. Аннушка знала наизусть каждую точку, где металл мог натереть за время пути: висок, за ухом, граница крепления в волосах. Беверлей ее научил всему этому. Вымыв и насухо вытерев руки, она приблизилась.

— Ваше Императорское Высочество, до чая лучше снять. Кожа утомилась.

Екатерина Павловна поймала ее взгляд в зеркале.

— Есть раздражение?

— Сейчас взгляну. Если покраснение сильное, придется звать господина Беверлея. Возле рубца я сама ничего накладывать не рискну.

— Ты помнишь его запреты лучше него.

— Так ведь спрос потом с меня будет.

Лицо Екатерины Павловны смягчилось.

Аннушка отщелкнула замок у волос, перехватила боковую линию двумя пальцами и осторожно высвободила нижний край у виска. Отщелкнула крепление у брови. Украшение она положила на замшу в ящике. Набросив сверху ткань от случайных касаний, она склонилась над кожей. Слабое покраснение, без припухлости. Жить можно, но место крепления требовало покоя.

Прижав к виску прохладную влажную ткань, она выждала несколько мгновений.

— К вечеру спадет. На прием лучше взять свободный крепеж, чтобы ослабить натяжение у волос. Перед выходом все равно покажем Беверлею.

— Сегодня обойдемся без вуали, — бросила великая княгиня.

Аннушка убрав ткань, защелкнула ящик и перешла к корреспонденции.

Конверты кучкой лежали на столике. Послание от Марии Федоровны отправилось в самый низ — с утра такие письма только портят нервы. Тверское подождет до чая. От Валуевой пусть вообще полежит. Одно, без подписи на конверте, Аннушка оставила на самом виду: пусть Екатерина Павловна сама решает, вскрывать ли. От Григория Пантелеевича вестей не было. Отсутствие письма — тоже весть.

В коридоре зашушукались. Накрыв верхний конверт чистым листом, чтобы спрятать почерк, и поправив бархат на ящике с личником, Аннушка распахнула дверь.

Дуняша переминалась у порога: вроде и по делу прислали, а глаза так и рыскают.

— Анна Ивановна, простите, в левый сундук дорожное или чистое складывать?

— Дорожное. Марфа тебе это уже говорила.

— Говорила…

Девка замялась и передала Аннушке очередной пакет корреспонденции, видимо, петербурские вельможи пронюхали приезд.

— А в людской болтают, граф Толстой в дороге про вас часто спрашивал. Брешут?

Аннушка окатила ее ледяным взглядом.

— При госпоже таких разговоров не вести. Пойдешь к Прасковье, спросишь про простыни с синей меткой. Потом на кухню — чай через четверть часа. И чтобы больше с такими глупостями я тебя не видела.

Дуняша испуганно присела.

— Простите, Анна Ивановна.

Закрыв за ней дверь, Аннушка на секунду прикрыла глаза, сжимая ручку. Сплетня поползла по дому под видом девичьего любопытства. Вытравить такую заразу сложно. К вечеру эти перешептывания обойдут кухню, черную лестницу и двор.

Она вернулась к дорожным вещам, отложив письма местных дворян в отдельную кучку. Среди узлов лежала темно-синяя лента с помятым краем, что выпала у нее из рук на последней станции, когда нерасторопный слуга дернул чехол. Толстой поднял ее первым. Он протянул ленту и повернулся к кучеру. Взгляд у него был строгим, а вот движение бережным.

Разгладив помятый край, Аннушка спрятала ленту в шкатулку.

Счет к графу рос. Сегодня он здесь, а завтра сорвется по приказу, подставится под пулю или сгинет на долгие недели в компании Сперанского и прочих людей.

Толстой выбивался из привычного ряда дворян. Сладких речей он не вел, руки без повода не задерживал, ласкового барина из себя не строил. Заметив на станции, что она еле держится на ногах, посоветовал дать лошадям больше отдыха. Бросил это кучеру, даже не глянув в ее сторону. Остальные решили дескать граф бережет скотину. Куда там, простая уловка, чтобы дать ей перевести дух.

Отмахиваться от подобного внимания сложнее, чем от комплиментов.

Голос Екатерины Павловны вырвал ее из раздумий.

Быстро одернув рукав, Аннушка подошла к ней. Госпожа уже держалась иначе, во взгляде появилась собранность. Скоро начнутся приемы.

— Личник.

Аннушка принесла свободное крепление. Прежде чем защелкнуть замок, еще раз мазнула взглядом по виску — след явно бледнел. И все же после чая придется послать за Беверлеем. Пусть осматривает пока есть время.

Убрав выбившийся волосок, Аннушка отступила на шаг. Екатерина Павловна сама вгляделась в отражение. Главное правило камеристки: женщину нельзя выпускать в высший свет, пока она не убедится, что способна выдержать свой собственный взгляд.

— Хорошо, — наконец произнесла великая княгиня.

Спрятав инструменты и велев подавать чай, Аннушка выкроила себе несколько минут в передней. Успела сунуть письмо без подписи под кипу дорожных счетов, захлопнуть сундук с бельем и даже проверить углы на предмет забытых Дуняшей подносов.

Снизу донесся резкий, раздраженный мужской голос.

Толстой.

Отчитывал кого-то из слуг наверное, требовал не орать о его приезде на весь дом, будто на балу. Аннушка подошла к зеркалу. Поправила прядь у виска, смахнула невидимую пылинку с передника, выровняла жесткую манжету.

Голос на лестнице звучал все ближе. Только после этого она направилась к двери.

К дверям лекарской Аннушка подошла, сжимая в руке свернутую чистую ткань и короткую записку для Беверлея. После чая Екатерина Павловна намеревалась принимать визитеров, значит, требовалось сказать доктору про натертый висок. Ошибешься с установкой личника — госпоже предстоит вечер боли, а наутро какая-нибудь светская пиявка непременно разнесет по гостиным весть о дурном самочувствии великой княгини.