Ювелиръ. 1811. Семья (СИ). Страница 12

На следующий день Юсупов поднял усадьбу на ноги. В нижних сенях чадили две лампы. На улице конюхи уже выводили застоявшихся лошадей, а у крыльца управляющий по списку отмечал тех, кому предстояло трястись со мной до самого Петербурга.

Опираясь на трость, я спустился на крыльцо в накинутом дорожном сюртуке, на ходу застегивая перчатки. Казалось бы, всего пара строчек, однако из-за них я уже рефлекторно фиксировал взглядом каждый темный угол во дворе.

Дворовые суетились. В задок кареты уже трамбовали мой дорожный сундук. Рядом конюх яростно, но строго шепотом материл подпругу верховой лошади — разбухшая от сырости кожа никак не лезла в пряжку. Возле второго экипажа люди князя пересчитывали мешки с сухарями, запасные рукавицы и походную аптечку. По бумагам выглядело как рутинное сопровождение барона по вызову императрицы, на деле же Юсупов с Толстым сколачивали мне полноценный боевой отряд.

Двадцать сабель.

Князь явно порывался отрядить больше, я прекрасно читал это по его хмурому взгляду. Толстой же отсек лишних. Взяли только проверенных, тех, кто умеет спать в седле, держать язык за зубами и не хвататься за тесак. Оголять Архангельское ради моей персоны было нельзя.

Вынырнувший из сумерек Фигнер щеголял в дорожном кафтане. Лицо — непроницаемое.

— Поеду в вашей карете, — отчеканил он. — На станциях выходите только после меня.

— А если по прибытии меня с порога потащат во дворец?

— Во дворце их правила. На тракте — мои.

Сказал как отрезал. Из боковой двери выкатился взъерошенный Прошка. Воротник перекошен, правый чулок сполз гармошкой, зато под мышкой зажат кожаный тубус с бумагами. Следом семенила девка из бельевой, сердито размахивая каким-то свертком.

— Ваш грамотей сухие портянки опять бросил! — пожаловалась она мне. — Башку бы свою так не забывал!

Пацан покраснел:

— Да положил я, матушка!

— Одну! У тебя, выходит, одна нога для Петербурга припасена?

Проходивший мимо Давыдов радостно оскалился:

— Не брани юношу! В столице иногда и одной ноги за глаза хватает, ежели уметь вовремя на колено упасть.

Девка смерила гусара подозрительным взглядом, не разобрав — барин шутит или издевается, всучила Прошке сверток и удалилась.

Мастерскую сторожил донельзя важный Мирон. Перед ним на верстаке уже разложили амбарную книгу, руччку и стопку чистых листов. За его спиной нависал Кулибин, умудрившийся перемазать пальцы в ружейном масле еще до восхода солнца.

— Прохор едет со мной, — бросил я старику. — Учет на время поездки на Мироне. Выдача и прием деталей только под запись: номер, мастер, время.

Мирон судорожно сглотнул, вытягиваясь:

— Буду писать!

— Бумагу марать всякий горазд, — проворчал Кулибин. — Ты попробуй пером не сбрехать.

— Вот и проконтролируете, Иван Петрович.

Старик исподлобья зыркнул на меня, затем перевел взгляд на пацана. Затем дошла очередь до арсенала. Я решил взять один экземпляр пневматической винтовки. Его упаковали в неприметный деревянный кофр. Мне хотелось поработать над ним в Петербурге. Еще не ясно как долго я буду отсутствовать. Правда без насоса он бесполезен, но все же.

Кулибин ревниво следил, как я защелкиваю замки на кофре.

— В столице чужим в руки не суй.

— Само собой.

— И своим без нужды не свети.

Я улыбнулся. Под своим ворчанием он прятал заботу. Я всучил ему сложенный вдвое лист со списком допустимых работ и перечнем того, к чему прикасаться категорически запрещалось. Пробежав глазами по строчкам, Кулибин молча сунул бумагу за пазуху. Согласен, значит.

У навеса обнаружился Иван.

Тяжело опираясь на палку, он стоял с хмурым лицом.

— Тебя не беру, — рубил я с плеча. — Дорога вымотает. Тряска, сквозняки на станциях, сырость. Здесь от тебя толку больше. Занимайся «Авророй», но только в меру.

Он молчал. Прошка за моей спиной нервно переминался с ноги на ногу.

Я коротко похлопал его по здоровому плечу и развернулся к карете.

Давыдов инструктировал конный резерв, оставляемый в усадьбе для связи.

Перехватив мой взгляд, гусар подошел к экипажу:

— Барон, во дворце держитесь поближе к Александру Самойловичу. От агрессивной невесты он вас, пожалуй, не отобьет, зато потом укажет следствию, кто первый начал.

— Умеете вы успокоить перед дорогой, Денис Васильевич.

— Обращайтесь! Я вам еще и половины возможных пакостей не перечислил.

— Оставьте барону хоть каплю интриги, гусар, — устало осадил его Юсупов.

Толстой подошел, понизив голос:

— На перегонах из кареты не высовывайся, Григорий Пантелеевичь. Начнутся споры из-за свежих лошадей — пусть лаются наши люди.

Я согласно махнул головой.

Внутри экипажа пахло кожей. Фигнер занял место напротив. Прошка примостился сбоку, вцепившись в свой тубус. Кофр с винтовкой мы задвинули под сиденье так, чтобы снаружи он казался обычным багажом.

Я махнул рукой в окно.

Экипаж дернулся, ухнув колесом в мокрую колею.

К полудню начался ад. Утренний холод сменился раскисшей жижей. Ямщики искали твердую почву, конюхи спешились, а верховым то и дело приходилось вытягивать застрявшие в колее экипажи. В какой-то момент двое юсуповских мужиков по колено ухнули в грязь, пытаясь подсунуть хворост под увязшее переднее колесо.

На первой же почтовой станции Фигнер выпрыгнул наружу еще до полной остановки.

Осмотрел двор, сунул нос в конюшню, оценил праздношатающихся у ворот, проверил сени и только затем распахнул мою дверцу. Местный смотритель, помятый тип в засаленном сюртуке и с опухшей со сна физиономией, протрезвел, углядев юсуповские печати на бумагах. Он было завел привычную шарманку про распутицу, загнанных лошадей и вчерашний обоз, подчистивший все резервы, но старший конвоя молча сунул ему под нос подорожную. А затем добавил пару непечатных аргументов, которые в России всегда работают магическим образом. Лошади, трезвый ямщик и пузатый самовар появились в рекордные сроки.

В станционной горнице воняло овчиной. Хозяйка метнула на стол грубые плошки, краюху хлеба, миску каши и исходящий паром чайник. Прошка поначалу уселся словно на светском рауте, но, заметив, как один из конвойных жрет кашу прямо с ножа, слегка оттаял. После кружки кипятка он и вовсе порозовел.

Сменив лошадей, мы двинулись дальше. В таком ритме прошли следующие несколько дней. Мы не гнали лошадей в мыло — тяжелые экипажи, два десятка сабель сопровождения, распутица, да и спрятанная пневматика требовали аккуратности. На одних станциях смотрители стелились ковриком при виде печатей. На других — жаловались на хворых ямщиков и гнилой овес. В таких случаях во двор выходил Фигнер. Говорил он мало, смотрел долго. И чудодейственным образом свежая пара и абсолютно здоровый кучер находились в течение четверти часа.

На очередном постоялом дворе баба, подавая капустные пироги, подозрительно долго косилась на оружейный кофр. Прошка клацнул челюстью, намереваясь выдать какую-то поясняющую глупость, но мой каблук вовремя опустился ему на ногу. Пацан прижал язык, покрываясь красными пятнами. Позже я заметил, как он старательно выводит в тетради: «Без прямого вопроса рта не разевать. При вопросе — смотреть на барина». Растет смена.

Наматывая на колеса версты, я все чаще гонял в голове причину вызова. Не могло же все крутиться вокруг моей возможной женитьбы? Не верю я в это. Тогда что?

Вариант первый: очевидный и паршивый. Кто-то слил в Петербург информацию об Архангельском. Рассказ про закрытые цеха, вооруженных людей, секретные чертежи и пневматику легко подать так, что во дворце увидят не оборонный заказ против Бонапарта, а личную армию амбициозного князя. Хотя про пневматику не могли так быстро узнать. Но все же, если Мария Феодоровна проглотила эту наживку, меня выдергивали для первого удара. Без меня Юсупову будет сложнее.

Вариант второй. Что еще могло быть? Вот ничего не лезет в голову.

Элен, дьявол ее дери, могла оказаться права. Вдовствующая императрица решила, что Саламандру пора окольцевать. Свободный я непредсказуем — сегодня работаю на Юсупова, завтра пью чай с Екатериной Павловной, а послезавтра собираю станки в собственном гараже. А вот женатый человек себе уже не принадлежит. Появляются тесть, теща, званые ужины, визиты вежливости, куча родни и совершенно законное право супруги совать нос в мой рабочий кабинет.