Рассвет русского царства. Книга 12 (СИ). Страница 1

Annotation

Оковы тяжкие на плечи возложи,

Рабом вдали навек останься у орды,

И на Руси, скорбя, твердили вновь и вновь:

«О, Казань, ты - источник бед и горьких слёз!»

Не славой дел, не доблестью труда

Прославился твой мрачный, дикий род:

Лишь торг живым товаром и грабёж…

Вот жребий твой, вот твой извечный ход.

Хватать людей, бросать в полон без слёз,

Сжигать дотла селенья и мосты,

Таков закон, таков жестокий нрав,

И не смягчить его мольбой.

Чего страшиться им? Взор кинь окрест… пусты поля,

Войска урусов скрыты где‑то за горами.

Но вот настал суровый, грозный час:

Привёл полки под стены Строганов.

Стоит он средь дыма и огня,

И дрогнет враг... и рухнет твердыня зла,

Когда московский меч обрушит свой удар,

Твоя судьба предрешена…

Рассвет русского царства. Книга 12

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Рассвет русского царства. Книга 12

Глава 1

На четвёртый день, ещё затемно, войско пришло в движение.

Я не стал ждать рассвета. Гуляй-города мы покатили за защитную полосу ночью, пока сумерки прятали наши потуги от вражеских глаз. Дело это вышло, мягко говоря, долгое. Чтобы протащить неуклюжие коробки наружу, пришлось вырывать колья из собственного частокола, заваливать землёй куски рва, ровнять проходы.

Я усмехнулся… сначала рыли ров, вкапывали колья, теперь всё это назад разбираем.

Зато к рассвету наши деревянные чудовища стояли мордами к вражескому войску.

Татары проснулись быстро. Едва на той стороне поля разглядели, что мы строимся, как их лагерь зашевелился. Ветер донёс крики, потом запели трубы. Я вытащил из-за пояса подзорную трубу, навёл её на холм. На вершине, у обвисшего после нашей ночной стрельбы шатра, стояли несколько всадников. И двое, кажется, тоже смотрели в нашу сторону через какие-то трубки. Думаю, вернее уверен, они разглядывали моих деревянных монстров, пытаясь понять, что за дрянь мы выкатили против них.

Пусть смотрят. К слову, я бы на их месте тоже занервничал.

Я повернулся к Ивану. Мальчишка сидел на коне в кольчуге из тигельной стали, в шлеме, с саблей на поясе. Рядом с ним была Ива. Доспех ничем не хуже, чем у Великого князя, лук пристёгнут к седлу у колчана, копьё и щит тоже при ней. Четырнадцать лет, а сидит в седле так, будто всю жизнь в набеги ходила. Валькирия, мать твою, иначе и не скажешь.

Я обменялся короткими кивками с Григорием, Семёном, Воиславом и Ратмиром. Им я доверил самое важное и самое неблагодарное дело… уберечь Ивана. Не только от татарской стрелы, но и от него самого. От геройства, от желания покрасоваться перед девчонкой, от любой дури, что взбредёт в одиннадцатилетнюю голову посреди боя.

Полки строились медленно, и я ничего с этим поделать не мог. Пятьдесят тысяч человек — это не десяток, и по свистку их не выстроишь. Пушки, что стояли вне гуляй-городов, выкатывали на размеченные места, разворачивали, подбивали клинья. Рядом с каждым орудием ставили телеги, обитые досками и промазанные глиной. В них находились бочонки с порохом, ядра, картечь. Ведь если шальная стрела прилетит, то… я даже думать не хотел, что будет. Одно точно — будет плохо.

Когда строй наконец встал, вперёд вышел священник. Я снял шлем, и за мной обнажили головы все, до кого доставал мой пример, а дальше по цепочке, до самых задних рядов.

Служба перед боем дело нужное. Священник в епитрахили поверх походной рясы поднял напрестольный крест, что вёз с собой в обозе, и пошёл вдоль первых рядов. За ним служка нёс кадило, и дымок от ладана тянуло по полю. Поп кропил воинов святой водой, окунал кропило в медную чашу и взмахивал, и капли летели на склонённые головы, на кольчуги, на копья.

— Спаси, Господи, люди Твоя…

Воины крестились, кто-то опускался на одно колено. Знамёна склонили, и священник благословил каждое крестом. Закончил он молитвой о даровании победы православному воинству и о упокоении тех, кому суждено пасть. Я слушал и думал, что вторую часть лучше бы поменьше, перед боем не стоит лишний раз напоминать людям, что многие из них до вечера могут не дожить. Но традиция есть традиция, не мне её ломать.

Когда поп отзвучал, я надел шлем и тронул Барса вперёд. Выехав перед строем, я развернул коня вдоль линии и набрал в грудь побольше воздуха. Кричать предстояло долго и громко.

— Воины! — заорал я во всю глотку. — Поглядите на ту сторону поля! Там стоят те, кто двести лет ходил в наши дома с огнём и саблей! Кто жёг наши деревни, кто уводил наших жён и детей в полон, кто резал стариков, не способных идти за арканом! Сколько ваших дедов сложили головы, защищая свои избы? Сколько ваших сестёр сгинуло на чужих базарах? — Набрав в грудь воздуха, я продолжил. — Мы пришли сюда не грабить! Мы пришли положить этому конец раз и навсегда! Чтобы Казань больше никогда не смотрела на Русь, как на свой хлев, откуда можно угнать скот да людей! Мы пришли, чтобы наши дети спали спокойно и видели над головой мирное небо, а не зарево от горящих сёл!

Я ткнул рукой назад, туда, где под охраной сидел в седле Иван.

— На нас смотрит сам Великий князь! Он, в свои годы, повёл вас на врага, что веками точил нашу землю! И каждый из вас отец, у кого дома остались сыновья и дочери! Так вот, ради них мы здесь! Чтобы они жили, не вздрагивая от слова «татарин»! Чтобы их не продали на полуденных торгах! Наше дело правое, и Бог сегодня с нами!

Голос у меня уже садился, но я выдавил последнее, самое нужное.

— Держите строй, слушайте команды, не лезьте вперёд понапрасну! Сделаем правое дело и вернёмся домой, к детям, с победой! С НАМИ БОГ!

И вот тут поле отозвалось. Сначала первые ряды, потом дальше, дальше, волной до самого обоза… рёв, лязг копий о щиты, крики. Кто-то орал моё имя, кто-то имя Ивана. Звук покатился над строем, и я почувствовал, как по спине продирает, но не от страха, а от того, что слова легли в душу.

Я развернул Барса и поехал обратно к своему месту, рядом с князем. Проезжая мимо Ивана, я поймал его взгляд. Глаза у мальчишки горели, и он смотрел на меня так, будто я только что на его глазах своротил гору.

После речи войско пошло.

Впереди медленно поползли гуляй-города. Три неуклюжие коробки на колёсах, ощетинившиеся словно ёжики копьями из бойниц. Между городами шли пешцы. Сомкнутый строй, копья на плечах, щиты внахлёст. Чуть позади катились пушки вне городов.

Я поднёс трубу к глазу. На холме у обвисшего шатра снова маячили всадники. Двое опять пялились в нашу сторону через свои трубки.

Расстояние между армиями сокращалось. Это было самое тяжелое — ждать, пока громадины доползут до нужного рубежа.

Татарский лагерь шевелился всё сильнее. Ветер донёс трубы, потом барабанный стук. Они строились за своей защитной линией, выводили лучников на вал. Я видел, как вражеская масса густеет вдоль рва, как мелькают флажки и бунчуки. Но за свои колья они пока не лезли. И правильно делали… к слову я бы тоже сидел и ждал, пока противник сам подставится.

Только вот подставляться я не собирался.

Когда до защитной линии татар осталось полверсты, я поднял руку. Рядом со мной стоял сигнальщик, который тут же с помощью флажков передал командирам, чтобы войско остановилось.

Почти сразу же гуляй-города замерли, а полки остановились. Я подождал, пока всё успокоится, пока осядет пыль и расчёты займут места. Спешить тут было нельзя.