Сталинград (СИ). Страница 5

За мной по переправе прошёл Захаров — мой правый, молчун, бивший коротко и скупо, будто патроны были его собственные. Добил, что я поджёг, ушёл вправо. За ним — Морозов с Тихоновым, на дальнюю дорогу, по скоплению, которого мы ещё не трогали. Я держал круг и видел краем, как вторая пара отрабатывает: Морозов первым, эрэсами, Тихонов за ним, пушкой по тому, что Морозов поднял. Дорога за ними встала дымом. Отработали оба, чисто, и пошли на отворот к сбору — вправо и вверх, единственным углом, что выводил из эшелона счетверёнок. Прямо в тот коридор над переправой, который держала тридцать семь.

И на этом отвороте, уже отвалив от цели, Тихонова достала тридцать семь.

В упор я этого не видел: глаза были впереди, на своём заходе. Я услышал Морозова:

— Тихонов! — И через секунду, уже без голоса: — Тихонов горит.

Я бросил свой заход, довернул вправо. Машина Тихонова шла с правым креном вниз, за ней тянулся дым, короткий и чёрный. Она не выровнялась. На отвороте, на четырёхстах, выровняться было нечем и негде. Тихонов ушёл в землю за переправой — там, где минуту назад отработал. Парашюта не было: высоты и времени ему не осталось.

— Понял, — выдавил я в ларингофон. Слово вышло коротким, потому что длиннее не получилось бы. Я не дал себе посмотреть на тот дым за переправой второй раз. Времени не было: счетверёнки клали по кругу, тридцать семь ждала наверху, и круг надо было либо доводить, либо разрывать сейчас.

Я довёл. Последний заход — по последнему целому на дороге, пушкой, до пустых лент по носу. Когда из задней пришло «четверть», я разорвал круг и пошёл с набором вверх — из эшелона счетверёнок и под тридцать семь.

Справа в эфир вошёл Панин, коротко, без лишнего:

— По мотору взяло. Держу. Масло падает.

Его задело на выходе, когда вторая пара отрывалась, — тем же расчётом, что снял Тихонова. Одного достали насмерть, второго — по мотору. Цена за узел шла по нарастающей, и узел был ещё не весь наш.

На сборе нас было пять. Шестого не было.

— Морозов, ко мне, слева, под крыло, — сказал я. — Захаров, прими Панина, держи его, у него мотор. Бабенко — замыкающим, смотри хвост.

Строй я переложил на ходу, на отвороте от цели, потому что переложить его надо было сейчас, не на земле. Морозов остался без ведомого там же, над переправой, где Тихонов ушёл в землю, — и его пара перестала быть парой на том же отвороте. А пара в строю — не пустое место рядом. Это тот, кто смотрит тебе назад и вправо, пока ты смотришь вперёд. Без ведомого Морозов был открыт со всей правой полусферы, и я взял его под себя, ближе, чем держат пару, — чтобы его прикрывал мой стрелок и мой хвост.

Ковальчук понял это без команды. Он развернул турель вправо, в ту полусферу, что у Морозова теперь была голой, и держал её всю дорогу — не за нашим хвостом, а за его. Своего стрелка я отдал чужой машине: у неё своего не было, а взять было неоткуда.

Тридцать семь достала нас и на выходе: разрывы встали выше и сзади, по тому месту, где мы только что были. Расчёт работал до конца, по уходящим. Я провёл пятёрку низко, прижал к самой земле, под балку — ниже, чем хотелось, но под тяжёлой позицией, в её мёртвом угле, где ствол уже не опускается. Разрывы остались сзади и выше.

Панин держался. Машина его дымила тонко по правой стороне, масло уходило — я этого не видел, но слышал по докладам, коротким, через силу спокойным: «держу», «идёт», «дотяну». Захаров вёл его, как Панин вчера вёл Сёмина, чуть выше и сзади, готовый показать, куда садиться. Мотор у Панина не встал. На упавшем масле, на последних оборотах — но не встал, дотянул.

К Конной подошли в том строю, какой я сложил на отвороте: я, Морозов слева под крылом, за нами Захаров с Паниным, Бабенко сзади. Сели в начале седьмого. Панина Захаров провёл до полосы, отвалил над самым началом. На пробеге у Панина заклинило колесо — машину повело, развернуло, стащило в сторону; её сняли с полосы руками, пока не сел следующий. Сам Панин был цел. Машину — в ремонт, мотор перебирать, дня на три, если не на списание.

Шесть ушло на узел, пять село на Конную. Шестого — Тихонова — не было ни в строю, ни на стоянке.

Трофимов ждал у штабной землянки, без сводки в руках — сводку он держал в голове, цифрами думал и цифрами держал полк. Он не спросил про Тихонова. Про Тихонова он уже знал; спрашивать было нечего, кроме того, что не спрашивается.

— За два дня: одна машина безвозвратно, один лётчик, теперь ещё борт Панина в ремонт. — Он считал ровно, как кладут гирьки на весы. — Пар в эскадрилье было четыре. Сёмин пеший — полпары. Тихонова нет — это пара целиком: без ведомого Морозов не пара. Гладков на земле, Панин теперь тоже. На завтра у тебя четыре машины, если Панина не успеют, и ни одной целой пары во второй и четвёртой. Считаешь так же?

— Так же, — сказал я.

Возразить было нечем. Четыре машины на эскадрилью, две разбитые пары из четырёх, и ни одного дня впереди без заявки. Заявку дадут с вечера, тот же коридор, цель тяжелее не станет — он читал мне мою же завтрашнюю сводку прежде, чем я успел её написать.

— Пополнение дадут. На неделе, может раньше. Зелёное — выпуск этого лета, по двадцать часов налёта, штурмовку видели на полигоне. Их надо облётывать, ставить в пары, водить первые вылеты за руку — иначе сгорят в первом же, как сгорело сегодня у Россошки. — Он поднял на меня глаза. — Полк сейчас — это четыре-пять машин, две разбитые пары и зелёные, которых ещё нет. Кто-то должен держать в голове все пары разом, а не одну свою. Я тебе это говорю не впервые.

Я понял, к чему он ведёт. Вёл он к этому давно, но сегодня, после Тихонова, у него было всё, чтобы вести: разбитые пары, зелёное пополнение, тонкий полк. Он был прав. И всё-таки я не сказал ни «да», ни «нет».

— Дай подумать до пополнения, — сказал я. — Придут зелёные — тогда и решим, кому их водить.

Он смотрел на меня ещё секунду. Давить дважды он не умел, если один раз надавил верно.

— До пополнения, — сказал он. И отпустил.

Наряд на завтра я заполнил тут же, у землянки, на колене: четыре машины, может пять, четыре пятнадцать, тот же коридор. Фамилия Тихонова стояла в нём третьей сверху — со вчерашнего, ещё его рукой переписанная из позавчерашнего. Это не «борт не вернулся»: борт — машина, машину списывают строкой. Тихонов был лётчик, двадцать два года, ведомый второй пары, и его не списывали — его вычёркивали. Вычеркнул я сам: наряд вёл я, и черту кладёт тот, кто посылал. Под строками оставил пустую — под зелёных, которые уже шли к нам по разнарядке, чтобы встать в пары вместо Тихонова и вместо машины Сёмина. Кем её заполнить, было вопросом не этого вечера.

Стоянка Тихонова лежала на отшибе, между капониром Морозова и краем поля, и пустоты в ней было ровно на одну машину. Машины не было. Всё остальное было.

Чехлы его механик снял ещё затемно, по привычке, до того как узнал, — снял и сложил, как складывают перед вылетом, который будет. Теперь он сворачивал их обратно, медленно, не зная, куда деть руки и сами чехлы: машины под них не было, а вынести было некуда. Брезент на моторную раму лежал на ящике, отвёрнутый углом, готовый. На том же ящике — кружка, прикрытая от пыли куском фанеры. Чай в ней механик нёс к запуску, к трём тридцати, чтоб лётчику было чем согреться перед тёмным взлётом; чай остыл, фанеру никто не снял. Шлемофон Тихонов оставил на стоянке вчера, как оставляют до утра то, что наденешь завтра первым; он так и висел на штыре подвески, пустой, с откинутыми наушниками. Утром его не надели.

Морозов поставил машину в свой капонир и обрубил мотор; винт ещё ходил по инерции, а он уже сидел в кабине неподвижно, не отстёгиваясь, и вышел, только когда лопасти стали. Прошёл вдоль плоскости, отдал стрелку команду — что осмотреть, что доснарядить, — ровным голосом, по делу. О Тихонове не сказал ничего. У них было полгода одной пары, а то, что за полгода набирается между ведущим и ведомым, на стоянке словами не выкладывают. Потом он поглядел через прогал, на отшиб, на пустое место с чехлами и кружкой, — недолго, ровно столько, чтобы увидеть, что там пусто, — и отвернулся к своей машине. Держал своё работой по железу. Я прошёл мимо, не тронув: трогать было нельзя.