Дон (СИ). Страница 4

— А стрелки откуда придут?

— Стрелки придут отдельно, к машинам. С курсов воздушных стрелков-радистов. Это к тому же июню. Не раньше.

Я не сказал ничего. Двухместные в первой декаде июня — это было раньше, чем я ждал, и позже, чем хотел. Раньше — потому что я думал, что мы получим их к осени, и Гладков продолжал бы про «стрелка на хвост зениткам молотить» как про дальний слух. Позже — потому что между «сейчас» и «первой декадой июня» лежало больше месяца, и в этот месяц с молодыми мне предстояло выходить на воздух на старых одноместных. На воздух — без стрелка сзади.

— Андрей Николаевич, — я подался чуть вперёд. — Если в июне машины, то и куда-то они нас денут.

— Денут, — Трофимов снова прокашлялся, и в этом покашливании я слышал уже не апрельский остаток воспаления, а просто привычку. — Куда — не сказали. Подозреваю, что юг.

— Юг, значит, — я повторил это слово ровно.

— Подозреваю, — отозвался он коротко.

Мы оба помолчали ровно столько, сколько молчат на эту тему люди в полку в мае сорок второго: ни много, ни мало. Юг — это было слово, которое в полку не произносили часто и не зря. На юге со снега зимой осталось одно: что там немцы стояли на Миусе, и что Крым держался. Дальше у каждого было своё, и говорить вслух было нечего.

— Ты с орденом своим как? — вдруг спросил Трофимов, без перехода.

— А что с ним должно быть?

— Бумага была подписана в конце марта. От нас ушла. С тех пор — тишина.

— Знаю об этом, — я повёл подбородком на стол, словно бумага лежала там.

— Кожуховский сказал мне сегодня, что от дивизии бумага ушла наверх ещё в апреле. Это значит — приказ должен прийти в мае. Может, и на этой неделе.

— Хорошо, тогда подождём, — я понимал, что подождать всё равно придётся.

— Я тебе говорю это, потому что приказ придёт — мне не понадобится тебя поздравлять долго. Я тебя поздравлю один раз и коротко, как полагается, — он смерил меня глазами поверх стола. — Чтобы ты не ждал церемонии.

— Понял, Андрей Николаевич.

Это было всё, что он хотел сказать. Я поднялся, не дожидаясь дополнения. У двери я обернулся — он уже не смотрел в мою сторону, опять открыл папку и читал бумагу сверху.

Девятого мая, в субботу, к двенадцати на полосу подкатил полуторка с пересылки, и из неё выгрузились семеро.

Я стоял у штабной с Кравцовым. Кравцов с зимы держался тише, чем до санбата, и сейчас тоже стоял молча, с папкой под мышкой и с карандашом за ухом. В этой папке у него лежал тот же список, что и у меня, и он сегодня утром прошёл его дважды, я знал.

Семеро вышли по-городскому ровно — не сразу строем, но один за одним и более или менее по росту. Шинели у всех были новые, выданные в школе, и сидели на молодых по-разному. На одном — высоком, светлоголовом, с твёрдой посадкой плеч — она сидела как надо. На двоих было видно, что великовата. У одного, четвёртого, светло-русого, с тонкими пальцами, шинель сидела, и под шинелью угадывалось, что человек худой, и из тех худых, кому шинель в чужой шинели первый месяц натирает шею.

Поодаль из той же полуторки выгружали ящики — это были личные пожитки, по одному на брата. Ящики были небольшие, фанерные, у каждого с номером, написанным мелом сбоку. Из одного ящика, как только его опустили на землю, вылетел и осел на крышку лоскут — кусок газеты, прижатый рукой солдата при упаковке. На лоскуте я разглядел «КОРОЛЕВ» и «РАЙОН». Газетка из Куйбышевской области, скорее всего; в Куйбышеве сейчас Москва, и значит, наверное, оттуда же и газета вышла. Подбирать лоскут никто не стал.

— Товарищи лейтенанты, — Кравцов сделал шаг вперёд и постучал карандашом по своей папке. — Прошу подойти ближе.

Семеро подошли. Не торопясь, не сбиваясь в кучу. Я уже видел это поведение: у молодых из школы, прошедших последние недели в строю, в первый раз попавших в полк, обыкновенно ноги сами становятся, без команды. Это пройдёт через два дня. Сейчас они стояли как стояли в школе.

— Я — старший политрук Кравцов, политрук первой эскадрильи. Это, — он показал карандашом в мою сторону, — старший лейтенант Соколов, командир первой эскадрильи. Сейчас называем фамилии. Кто названный — выходите на полшага вперёд. Сначала — в третью эскадрилью.

Из семерых вышли двое — на полшага. Одного из них тут же повёл к себе командир третьей эскадрильи капитан Орлов, который уже подошёл с другой стороны. Орлов был хмурый и быстрый, как и всю зиму. Он с пополнением говорил мало. Они отошли.

— Во вторую — Глебов.

Из оставшихся пятерых на полшага вышел один — невысокий, тёмный, с цепкими глазами. Его увели к комэску второй, в её сторону я не смотрел.

— Первая эскадрилья, — Кравцов выждал секунду. — Бабенко. Высокий, с твёрдой посадкой плеч, вышел на полшага. Шинель на нём сидела как надо.

— Воробьёв, — продолжил Кравцов. Светло-русый, ровный, ничем особо не выделяющийся, вышел вторым.

— Кулагин, — Кравцов повёл карандашом по списку. Темно-русый, плотный, тоже среднего роста, вышел и встал, заложив руки за спину, по-уставному.

— Шумилов. Четвёртый — с тонкими пальцами, худой, в шинели по росту — вышел на полшага и слегка прищурился, ненадолго, словно солнце ему било в глаза. Солнце было сбоку и в глаза не било. Я этот прищур заметил и больше его не заметил никто.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Здравия желаем, товарищ старший лейтенант, — ровно ответили четверо.

Я обвёл их глазами. По строчке списка — двое двадцать второго, двое двадцать третьего. Один из мехмата, один из ткацкой фабрики, один из аэроклуба, один из сельскохозяйственного техникума. Четыре человека, ровно стоявшие передо мной в шинелях, и ни в одном из них я не видел того, что должно было бы быть, если бы они были моими старыми. Старые на построении стояли иначе. Старые не вытягивались и не подбирали грудь. Старые стояли потому, что были на построении, и больше ни почему. Эти стояли потому, что от них этого ждали.

— До обеда — сдайте вещи, — сказал я. — После обеда — на стоянку. На стоянке я вам каждому покажу машину. На воздух пока никого не пущу. Это будет позже.

— Есть, товарищ старший лейтенант, — ответили четверо.

— Кравцов вас проведёт по эскадрилье, скажет, кто где. Идите.

Они развернулись по-уставному, не вместе, но ровно. Кравцов кивнул мне коротко и повёл их к землянкам.

Я остался у штабной.

После обеда я провёл их к машинам.

Возле семёрки задержались дольше всего, потому что Прокопенко был там и продолжал с утра возиться. Они увидели, как он возится, и поняли, что машину ведёт не лётчик, а техник. Я это видел у них в глазах: то самое «а, значит, не сам». Прокопенко поднял глаза, кивнул всем сразу и снова занялся ящиком. Им он ничего не сказал.

Я постоял минуту, потом повёл их дальше. У машины Гладкова работал Хрущ. У Захарова машина стояла накрытая. У Ковальчука гонял мотор незнакомый моторист. Ничего нового для нас четверо новых там сегодня не видели — кроме того, что в полку работают.

— Каждая машина — лётчика, — сказал я, подойдя к концу линии. — Машина ваша — придёт. Пока — ходите по стоянке, смотрите. К механикам не лезьте. Что хотите узнать — спросите вечером в землянке.

— Есть, товарищ старший лейтенант, — отозвался Бабенко за всех. Он был старшим в четвёрке по выслуге в школе, хотя и не назначенным, и я уже понял, что так и будет: говорить за четверых будет он.

Бабенко стоял прямо, шинель в порядке, фуражка ровно. Из правого нагрудного кармана у него торчал хвостик — не платок и не блокнот. Я скосил глаза. Из кармана торчала ручка костяной накладки складного ножа, с обломанной щекой, по тёмному дереву. Накладка была старая, скол светлый. Этот нож у него с собой был не на сегодня. Этот нож у него с собой был, видно, давно.

Воробьёв стоял рядом с Бабенко на полшага позади. Он, я заметил, чуть сместился, чтобы оказаться рядом с лопаткой и метлой, прислонёнными к капониру у Гладкова. Подвинул их аккуратно носком сапога, чтоб они не падали. Никто не сказал ему «отодвинь», он сам подвинул. Подвинул, посмотрел, не падают ли, и опять стал ровно.