Провинциальный шпион (СИ). Страница 3

А горячая дискуссия продолжалась и даже ещё больше разгорелась, когда я тоже вышел из дежурки, но далеко не ушёл, решил послушать. В разговор врезались ещё два участковых, освободившихся после дежурства в ПМГ [3] . Уж не вернуться ли мне назад, в гущу полемики? Но, сказать правду, у меня цугцванг, выражаясь шахматным языком: что бы я ещё ни сказал, всё будет не в мою пользу. Малодушно подумалось: а может и не надо было ничего предпринимать? Пусть бы всё катилось естественным путём.

С минуту я покрутил в голове последнюю мысль, потом устыдился своего малодушия. Вот вырастет мой тёзка абсолютно нормальным парнем без всяких там речевых дефектов, и это уже хорошо. Прислушался к гомону за дверью.

— Да нет же! — звенел там голос ещё не поражённого профессиональным цинизмом помощника. — Вы не понимаете! Лёшка каким-то непостижимым образом нашёл единственно правильное решение. Я не знаю, как у него это получилось, но он… он…

…экстрасенс, мысленно добавил я за помдежа. Именно это слово просилось в контексте его пламенной речи. Но нет, этот термин пока ещё не в ходу. Как там парень выкрутится? А парень выкрутился, закончив, наконец, своё выступление так:

— … да он… он колдун!

Громкое ржание, именно ржание, а не просто хохот завершило пламенную речь помдежа. И это было хорошо. Если народ смеётся, значит всерьёз не воспринимает. Однако, на следующий день я всё-таки несколько раз слышал за своей спиной шепоток — колдун. Это в годы-то исторического материализма, социалистического реализма и этого, как его… эмпириокритицизма! Неужто прилипнет ко мне новое прозвище?

[1] На этикетке бутылки буквы в слове «водка» располагались то выше, то ниже. Народ тут же не преминул сравнить надпись с полезной деталью двигателя внутреннего сгорания.

[2] Скептический следователь Петухов демонстрирует знакомство с произведением М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита».

[3] ПМГ — подвижная милицейская группа.

Глава 2

Сватовство «гусара»

Так, что там у нас на завтра? Я придвинул покоцанную пластмассовую подставку перекидного календаря поближе — двадцать пятое января, только не вторник, а… Старательно зачеркнул слово «вторник» и написал «среда». Новых календарей не было — дефицит, поэтому приходилось довольствоваться прошлогодним. Подумалось: а ведь завтра у нас сразу два праздника. Во-первых, Татьянин день, что считается днем студента.

Это Императрица Елизавета Петровна положила начало, подписав в тысяча семьсот пятьдесят пятом году Указ о создании Московского университета в день святой Татьяны (Татианы, если следовать православному канону). Правда, в советское время о нем уже подзабыли, вспомнят только в незабываемые 1990-е годы. Из своего «прошлобудущего» помню, что в этот день приходилось отправлять к студенческим общагам дополнительные патрульные машины, а медицинский вытрезвитель работал на полную катушку. Это в царской России в день святой Татианы, городовые помогали пьяненьким студиозам выкарабкиваться из сугробов, и провожали домой. Ну, мы из сугробов пьяных оболтусов тоже доставали, а вот до дома не провожали, пусть сам доходит, но после медвытрезвителя. Переночевать в этом богоугодном заведении будет уже не страшно — из института не выгонят, а потом и сами вытрезвители упразднят. И зря, между прочем. Вот, наклюкается будущий Лобачевский или Менделеев, заснет на улице, а подобрать его некому. И лишится наша наука светила.

А не поздравить ли с днем студента Нину? Нет, пока не стану, потом. Негоже показывать чрезмерную эрудированность перед любимой девушкой.

Еще у нас 25 января день рождения Владимира Высоцкого. И тоже, об этом мало кто знает. Сколько ему стукнуло? О, сорок лет! Совсем еще молодой.

Владимира Семеновича у нас не просто любят, обожают. Высоцкому еще жить два года, творить. Он как раз снимается в фильме «Место встречи изменить нельзя», что станет «культовым» для сотрудников милиции. И фраза Глеба Жеглова о том, что «Вор должен сидеть в тюрьме» крепко врастёт в мозги всех оперов страны. Вот только наш будущий начальник УВД, пребывающий пока ещё у подножья большой карьеры, скажет однажды в сердцах, что такого опера, как Жеглов, он уволил бы немедленно.

В девяносто третьем году мы с Ниной оказались в Москве. Ездили по делам, но нужно было как-то скоротать время, поэтому сели в экскурсионный автобус, отправляющийся на Ваганьковское кладбище. Нине хотелось побывать на могиле Есенина. Ну, и я тоже не возражал.

И угораздило как раз оказаться там в день рождения Высоцкого. Смеркалось, официальные мероприятия уже закончились, но у памятника великому поэту его песни продолжали звучать. Знаменитую «Баньку по-белому» надрывно тянул под растерзанную гармошку какой-то не совсем трезвый почитатель Владимира Семеновича. Постовые его пока не трогали и даже посматривали с интересом: как это он умудряется на морозе своими окоченевшими пальцами по гармонным «пуговкам» попадать.

Однако, вон куда меня занесло! С календарями такое случается. Имеют они какую-то силу над человеческой памятью. Пора возвращаться к нужным записям. Интересующий меня листочек уже почти весь был закалякан старыми записями, но была и свежая, всего три цифры — 117. Вспомнил — завтра шеф требует на проверку дела по глухим изнасилованиям прошлых лет. Так что придётся весь вечер создавать дополненную реальность: писать справки, запросы, рассовывать куда надо и не надо бумажки, которые не пригодились в других местах.

Значит, своевременный поход домой на сегодня откладывается. Я открыл свой сейф, маскирующийся под простой железный ящик казённого зелёного цвета. Вот эти дела, их и искать не надо — самые толстые и потрёпанные, количеством два.

Я горестно вздохнул и обложился бумагами. Однако заняться творчеством оказалось не суждено. В кабинет впорхнула Нина, вся такая морозная и весёлая.

— Всё, баста! — объявила она. — Дядя Коля велел идти домой.

После той истории с пальто Нина стала в определённых кругах нашего райотдела своей, как говорится, «в доску», и даже сам суровый шеф уголовного розыска Николай Иванович обещал ей личную опеку и защиту от этого непутёвого басурмана, имея в виду, конечно, меня. Так что Нина имела все основания называть его дядей Колей, как поступали и мы, сыщики (за глаза, конечно).

Только я собрался ревниво спросить, а почему это она сначала к дяде Коле заходит, а не ко мне, как Нина сообщила:

— Да пошутила я. Никого не видела. Забежала вот на минутку. В читалку иду. На абонементе нужной литературы не укараулить — всегда всё на руках. Вот пару часов придётся помёрзнуть. Там в прошлый раз жуть как холодно было, не раздеваясь сидели.

Она зашла сзади меня, обхватила руками за шею и прижалась щекой к моей макушке.

— Лё-ёсик, мой Лё-ёсик, — тихонько шепнула в ухо.

Йес, победно возопил мой ошалевший внутренний голос. Это было моё тайное, только для неё и только для особых случаев имя, и сегодня она впервые произнесла его. Значит, что? Значит — верной дорогой идёте, товарищи, картаво сказал я сам себе.

А Нина уселась напротив меня на пустующее место моего напарника и объявила:

— Тебе привет от всех наших и даже от Фимки. Мама сегодня ни свет ни заря с почты звонила в общежитие, да так удачно, что меня застала. Я уж испугалась, не случилось ли чего. Но всё хорошо.

Слышать это было чертовски приятно. А привет от Фимки — это и вообще вишенка на торте.

Вообще-то я собирался свозить Нину к своим родителям на Новый год, но не срослось. В принципе, мог бы и сам догадаться, что не выгорит. Кого поставят на дежурство в праздники? Правильно, самых молодых, бессемейных и способных во время дежурства сохранить выдержку и «товарный» вид.