Цинь поет небесам о печали. Страница 4

– Что ж, мне далеко до героев древности и прославленных мужей, и от меня едва ли ждут великих свершений, – улыбается Цзисин, поглаживая лакированный корпус, выточенный из древесины паотун [17] . – Пусть будет Мию.

– «Близкий друг»? Хорошее имя. Верного друга трудно найти, да еще и такого, чтобы понимал музыку твоего сердца.

– Ну тебя же я как-то нашел, Ху-гэ.

Левая рука коснулась струн, приглушая вибрацию. Он отвлекся бы на что-то иное, не на музыку – только вот на что? Последние годы в жизни Цзисина были только работа, работа, работа – и единственный друг. Цзисин всегда думал, что ему не нужно общение, не нужны привязанности; вот, видно, судьба и преподнесла урок. В голове вертелось неоформленное: раскатистый смех – память об этом смехе, фантомное похлопывание по плечу, улыбка, гордая и широкая, острая и белозубая.

Был человек – и человека нет.

Снова вспышка.

– Как… как это случилось? – Цзисину кажется, что он кричит во весь голос, но на самом деле – шепчет, едва размыкая губы.

Чжао Чэньбо сидит боком на перилах балкона, прямо под хлещущими струями дождя, до судорог в мокрых пальцах сжимая меч, и слезы на его лице тут же смывает ливнем.

– Я не знаю! – почти рыдает он, и голос срывается на взвизг. – Я не успел! Когда я догнал их, все было кончено! Под завалом спасать уже было некого!

– Но кто?! Кто мог… почему ты был не с ними?! Ты должен был их охранять! Ты должен был!..

Онемение перекрывает и ярость, и боль. В ушах шумит.

– Они возвращались с концерта обычным путем. Никто не сунулся бы в бывший Далян по своей воле! Я не!.. Там же бури… Там… Наверное, они пытались оторваться, была погоня, их схватили, я не… Я собирался догнать их позже! Они не были одни, ты знаешь?! – снова взвизг, клокочущие в горле хрипы. Так ветки царапают по стеклу, так скрипит старый дощатый пол, так… О чем он думает, боги, о чем… – Я сразу не понял, что они свернули с дороги! Я даже подумать не!.. Я не мог, я!..

Чжао Чэньбо лезет в поясную сумку, руки трясутся, меч опасно гудит, почти выскальзывает на пол. Наконец выдергивает гарнитуру – из тех, понавороченней, с моноклем для съемки. Монокль погнут, стекло треснуло; сбоку мигает зеленым пластинка – юйцзянь. Точно, юйцзянь, сдались заклинателям обычные флешки…

– Забери и спрячь. Никто не должен увидеть запись, ты слышишь? Никто! Я… я посмотрел, и я не должен был, и тебе отдавать не должен, и… – Чжао Чэньбо ругается, вытирает лицо рукавом – бесполезно. – Я хотел бы забыть то, что увидел, но уже не смогу. Отдавать ее тебе – очень плохая идея, знаю, я должен был просто уничтожить ее, но…

Цзисин сам не замечает, как рывком подается вперед, прямо под дождь, как выхватывает гарнитуру у отшатнувшегося заклинателя, – приходит в себя, только почувствовав, как впивается в мякоть ладони мокрый, холодный пластик.

Чжао Чэньбо смотрит на него еще одно долгое мгновение: льется по лицам вода, липнут к коже волосы и одежда. Затем улыбается дергано, словно и сам уже мертвец:

– Но вы бы меня не простили. Оба. Прощай. – И прыгает в грозовую тьму, лишь слышится свист лезвия меча, рассекающего воздух.

Конечно, Цзисин посмотрел эту запись – столько раз, что сбился со счета. У его ноутбука не было разъема под юйцзянь, но приятель Чжао Чэньбо помог в свое время найти переходник.

Вероятно, смотреть не стоило. Вероятно, Цзисин обеспечил себя кошмарами на всю оставшуюся жизнь. Вероятно, он бы не зациклился так, не знай, что случилось с Тяньху на самом деле. Вероятно…

Звуки сбегали со струн горной лавиной. Каждый – как камень, грозящий проломить голову, как камни, сыпавшиеся с потолка той пещеры.

Только сейчас Цзисин до конца осознал, что играет. Что играет снова.

Видео запускается с чуть слышным щелчком. Он видит пещеру: мрачные низкие своды, в дальнем углу сбились в кучу музыканты, в центре стоит Вэй Тяньху, и гуцинь парит перед ним, как в старинных легендах, и пальцы летают по струнам, извлекая странные, страшные звуки, полные отчаяния, скорби, тоски – и гнева. Вокруг него вихрится почти видимая энергия, не давая подойти, не давая остановить смертельную песню, – лишь на периферии изображения мечутся темные фигуры. Одна мелькает перед самым экраном: на мгновение можно различить лицо. Снимает, очевидно, один из похитителей. Он даже не вздрагивает, картинка остается удивительно четкой, словно это лишь глупый фильм, словно все это нереально, словно этого не происходит… Не произошло. Запись длится недолго: всего пару фэнь [18] . Под конец стены и пол пещеры начинают ощутимо трястись, кто-то что-то выкрикивает, фигуру Тяньху перечеркивают падающие камни, что-то вспыхивает в вышине, камера дергается, и мелодия обрывается вместе с видео на незаконченной, яростно звенящей ноте. Что-то шумит и скрежещет в темноте.

Чэньбо велел никому ничего не говорить, и Цзисин не говорил – пусть и хотел сначала в каком-то порыве безумия разыскать загадочного А-Линя. Не говорил даже с Чэньбо: на все вопросы тот отмалчивался, и в конце концов Цзисин перестал их задавать. Заклинатель знал что-то такое, из-за чего видео не должно было всплыть.

Это не помогало Цзисину добраться до правды, но не могло и остановить.

Без доступа к заклинательским источникам информации, без права узнавать о ходе расследования ему оставалось немногое: только видео – и мелодия.

Последняя мелодия Тяньху.

Цзисин в достаточной мере освоил мастерство игры на гуцине, чтобы попытаться разобрать запись самостоятельно, и столкнулся со строем, граничащим с сумасшествием: казалось, неизвестный автор, если не сам Тяньху, собрал воедино все основные техники игры и перемешал их в ему одному понятном порядке. «Рассеянные звуки» сменялись «плывущими», потом «статичными» [19] , потом шли задом наперед, повторялись, обрывались… Цзисин потратил почти два месяца, чтобы разобрать мелодию на слух и сыграть ее, и то не всегда мог поручиться за какой-то отдельный кусок. Оказалось, что если играть ее медленно, то мелодия очень красива, хоть и очень печальна. Она звала, рассказывала, жаловалась и снова звала – из-за грани, с другого края мира… Из Небесных садов, быть может, или из самого Диюя [20] . Цзисин сыграл ее столько раз, что выучил наизусть, а потом забросил, не в силах вновь и вновь переживать этот мрак, и камни, и крики, и ярость, и смерть.

Мелодия выматывала все больше, но словно держала его на крючке, не давала забыть. Он просыпался среди ночи с мыслью, что должен сыграть. Он не мог работать – особенно в первый месяц, когда только плакал, играл и снова плакал, падая от усталости.

Недавно Цзисину показалось, что его наконец отпустило – но, видимо, зря.

Он играл теперь словно впервые: слезы капали на струны и звуки рвали тишину вместе с сердцем. Мелодия дошла до места, где обрывалась на записи, – и Цзисин замер, прижав струны пальцами. Они слабо звенели, успокаиваясь, и Мию теплел под руками, почти толкаясь в ладони, словно не обычный гуцинь, а напитанный ци, и…

А потом в дверь постучали.

Вздрогнув, как застигнутый за чем-то предосудительным или смущающим, Цзисин торопливо стер со щек слезы, накрыл гуцинь чехлом и лишь потом кое-что сообразил. Стучать в дверь было просто некому: во-первых, гостей он сегодня не ждал, во-вторых, об их приходе узнал бы загодя – пусть не через гарнитуру, которую обычно снимал на время работы, но через домовое управление: на экран у входной двери выводилась вся необходимая информация. Мимо умной системы никто не прошел бы так просто. Цзисин не зря поселился именно в этом районе: да, арендная плата выше, но и беспокойства от внешнего мира меньше, не то что в родительском доме, где не просто в дверь постучать могли – на балконе беседу завязывали.