Цинь поет небесам о печали. Страница 2

«Помимо Хань Дасиня, первого императора династии Хань, история сохранила имя его славного предка Хань Дацзюэ, – рассказывал экскурсовод. – Он был известен не только как редкой красоты мужчина, но и как мудрый и рачительный глава, сумевший восстановить клан после так называемой битвы с чудовищной огненной птицей. Маловероятно, что речь идет о настоящем чудовище. Скорее всего, так метафорически древние хронисты называли некоего внешнего врага, угрожавшего землям Жэньго, против которого объединились все семь заклинательских кланов. Для старинных хроник характерны подобные преувеличения и художественные образы. Наверняка имелись в виду кочевники сюнну [9] , склонные сжигать все на своем пути. Их вторжение могло совпасть по времени с природными катаклизмами наподобие землетрясения. По данным геологов, местность на границе земель Сяньян и Юн, нынешних провинций Сяньчу и Юнмин, часто от них страдала: первым масштабным землетрясением стало легендарное Сошествие гор, а менее чем через сто лет случилась и “битва с чудовищем”. Как бы то ни было, Хань Дацзюэ смог вывести клан из упадка, оставив по себе не только добрую память в народе, но и сборник сочиненных им мелодий. Составлен сборник был еще при жизни главы, но окончательное оформление получил уже в период династии Хань вместе с названием “Ханьские мелодии”, под которым известен и по сей день. Невероятно, но сохранился и гуцинь Хань Дацзюэ, Синь Шэн-чу [10] , – его вы можете увидеть в главном зале…»

Во время речи экскурсовода Цзисин обратил внимание на хранителя музея, старого заклинателя в цветах клана У Минъюэ – нефритово-зеленом и коричневом. Именно этот клан, процветающий и поныне, многое сделал для сохранения памяти о прошлом, немало средств и сил вложил в реставрацию Дворца Дракона – и, очевидно, знал какую-то другую правду, не ту, что рассказывали на экскурсии, судя по тому, как укоризненно качал головой старик на словах о вымышленном чудовище. Однако потом Цзисин позабыл и о сомнениях, и о старике-хранителе, едва увидел тот самый гуцинь.

Он стоял на возвышении в застекленной витрине и почти светился в лучах солнца, проникавших сквозь искусную систему окон в потолке. Мягко поблескивало светлое лакированное дерево, и трещины, разбежавшиеся по лаку за минувшие столетия, напоминали то ли разломы во льду замерзшего озера, то ли силуэты облаков на рассветном небе. Под корпусом был бережно расстелен белоснежный чехол, и собранные из серебристых нитей кисти походили на драгоценности, затерявшиеся на дне реки. Рекой, длинной и светлой, был сам гуцинь – несомненно, той самой Дацзиньхэ, на берегах которой стоял Дворец Дракона и у которой наверняка сочинял свои мелодии легендарный глава. Рекой, текущей в этот самый миг сквозь сердце замершего в восхищении Цзисина. «Неужели когда-то мир и правда был полон чудес? Неужели и правда бессмертные заклинатели парили в облаках и повелевали стихиями? – подумал Цзисин, еще мальчишка, и следующей мыслью было: – Как жаль, что мир уже не тот…»

В конце экскурсии им поставили запись мелодии из сборника Хань Дацзюэ под названием «Одна радость». И когда музыка рассыпалась серебром, вобрала в себя и шум реки за окнами резиденции, и шелест ветра в прибрежных ивах, зазвучала голосом памяти и надежды, Цзисин уже знал, чему хочет посвятить жизнь. Тому, чтобы эта прекрасная мелодия не умолкала.

Родители к его желанию стать реставратором отнеслись довольно спокойно. Мать, конечно, вздохнула: «Почитание прошлого и предков, безусловно, важно, но я надеялась, что ты выберешь что-то более современное». Отец же сказал: «Есть два вида совершенных людей: те, кто умер, и те, кто еще не родился. Удел всех остальных – искать свой путь, ошибаться и надеяться на правильный выбор. Чего мы могли ожидать, называя сына подобным образом? [11] Честь семьи ты сохранишь, репутацию в таком деле заработаешь. Иди!»

С честью семьи все было в порядке и без участия Цзисина. Увлекшись прошлым, он проследил историю Си едва ли не до Сошествия гор; пришлось, конечно, покопаться в архивах и побеседовать с родственниками разной степени дальности. Поиски в юйван тоже дали результаты – хотя отделить реальность от вымысла в найденном оказалось решительно невозможно.

И тем не менее он смог выяснить следующее.

Род Си восходил к трем (по некоторым источникам, четырем) братьям. Достоверно было известно о двоих: Си Сяньцзань, владелец лавки тканей, прославился как успешный предприниматель и отважный путешественник, торговавший со странами на далеком Западе и лично возивший товары по Великому пути чудес; Си Иши, чиновник первого ранга, считался родоначальником археологии, много сделавшим для восстановления отношений простых людей и заклинателей и сохранившим для потомков значительную часть наследия прежних времен – его находки до сих пор выставлялись в музеях в законсервированном Сяньяне, древней столице клана Цинь, и в Синьду, а разработанные им законы по-прежнему служили основой современного права.

Касательно третьего и четвертого братьев информации почти не нашлось. В «Записках о деяниях Ин-ди, четвертого императора, и его прославленных приближенных, составленных чжунсань гунчжу [12] Лю Сюли», одном из немногих сохранившихся полных и доступных источников о той эпохе, вскользь упоминался Си Ючжэнь, монах-даос, «чья судьба была подобна яшмовой росе на золотых листьях» [13] . Судя по сожалениям автора «Записок», долго Си Ючжэнь не прожил, однако напрямую о его смерти не говорилось.

Конкретных сведений о четвертом брате Цзисин также не нашел, но в тех же «Записках» семья Си называлась «несчастливой, сполна рассчитавшейся со смертью за зловещее число», а значило это, скорее всего, одно: созвучие фамилии со значением «четыре» и слова «смерть». Соответственно, братьев могло быть четверо. Слабый след обнаружился в поэтическом сборнике той эпохи авторства некоего Сунь Хэпина: целое стихотворение посвящалось судьбе четырех братьев, в двух из которых явственно узнавались Си Сяньцзань и Си Иши, третий описывался как «сменивший тишину и уединение монастыря Владык на грот бессмертия», а четвертый – как «гордый сын равнин и гор, чей духовный меч навеки остался в Небесных садах». Единственное, что понял Цзисин: четвертый брат, очевидно, был заклинателем, но его существование ставилось под сомнение еще более, чем третьего брата Си Ючжэня, монаха из «монастыря Владык». По крупицам собирая сведения, Цзисин пришел к выводу, что в стихотворении упоминался монастырь Тяньбаожэнь, посвященный Небесным покровителям, некогда располагавшийся в землях клана Хань Ин. Народные сказки эпохи династии Цинь рассказывали еще о некоем Белом монахе, прекрасном и праведном, спящем зачарованным сном в потаенном гроте в горной долине, где растут персики, дарующие бессмертие. Исследователи фольклора полагали историю о Белом монахе вариацией легенды о Персиковой долине, чудесном месте вдали от войн и несчастий, но Цзисин был почти уверен, что этот монах – личность вполне реальная, и считал Си Ючжэня наиболее вероятным кандидатом на эту роль.

Словом, предки – известные или предполагаемые – прославились где только могли. Про Си Иши до сих пор писали книги и снимали кино, приписывая неподкупному чиновнику и блестящему археологу все новые приключения; в честь Си Сяньцзаня назвали улицу в Чаньяне, городе, где когда-то начинался Великий путь чудес, и поставили памятник в родном Хофэе; а у Белого монаха как-то в период междоусобицы даже объявились последователи, звавшие себя детьми Бессмертия и поклонявшиеся ему как богу. Прочие родственники за минувшие века отметились разве что на государственной службе, большей частью тихо и незаметно трудясь на благо родины. И вот теперь подошла очередь Цзисина.

Вынырнув из мыслей, он легко улыбнулся инструменту в своих руках: