Лекарь Империи 21 (СИ). Страница 13

Дорога шла ровно. Менталист за рулём вёл молча, не включая радио, и в салоне стояла тишина, нарушаемая гулом мотора и шуршанием шин по асфальту. Оливковые рощи за окном сменились пологими холмами, покрытыми выгоревшей травой, и далеко на горизонте, между холмами и морем, проступали развалины древнего города. Каменные колонны торчали из земли на фоне утреннего неба, и от них тянулись длинные тени.

Эфес.

На моём плече Айла вытянула шею, уши развернулись вперёд, и я почувствовал, как её маленькое тело напряглось. Она смотрела на развалины.

Мне оставалось ждать. Ждать, пока дорога доведёт нас до конспиративной квартиры, пока связной объяснит план, пока Радулов сделает ход.

Ника заснула. Голова её мягко съехала на мое плечо. На другом плече сидела серебристая белка-летяга, невидимая для всех в этой машине, и смотрела на приближающийся Эфес глазами, которые видели больше, чем мои.

Микроавтобус ехал на юг.

Эфес начался с перекрёстка.

Дорога вошла в город, и микроавтобус замедлился, вклинившись в редкий поток повозок и автомобилей. Слева тянулись лавки, крытые полосатыми тентами, справа за низкой каменной оградой стояли жилые дома с плоскими крышами и выгоревшими ставнями. Обычный провинциальный город Османской империи, каких десятки на побережье Эгейского моря, и ничего в нём на первый взгляд не отличалось от Измира или любого другого города, через который мы проезжали.

На второй взгляд отличалось всё.

Я заметил это не сразу. Сначала зацепился за мужчину на тротуаре, и только потом понял, что именно увидел. Мужчина в светлой рубашке и тёмных брюках шёл по тротуару к перекрёстку размеренным шагом. Дошёл до угла. Остановился. Постоял, глядя перед собой, и глаза у него были неподвижными, зафиксированными на точке в пространстве, где ничего не было. Потом он развернулся на сто восемьдесят градусов и пошёл обратно в том же темпе, по тому же тротуару. Лицо у него оставалось пустым.

Взгляд мой проводил его до конца тротуара.

Дальше по улице, у лотка с фруктами, женщина в длинном платке держала в руке апельсин. Апельсин выскользнул из пальцев, упал на мостовую и покатился к бордюру. Женщина смотрела на продавца. Продавец смотрел на нее. Апельсин докатился до водосточной решётки и провалился в щель. Женщина продолжала стоять, и рука её висела вдоль тела, пальцы были разжаты, и ни один мускул на лице не дрогнул. Продавец тоже не пошевелился.

Микроавтобус проехал мимо кофейни с открытой верандой. За столиками сидели люди, четверо или пятеро, и перед каждым стояла чашка. Ни один из них не пил. Они сидели с одинаковой позой, руки на столе, спины прямые, и у двоих я увидел мелкую фасцикуляцию лицевых мышц, ту самую ритмичную подёргивающуюся рябь вокруг глаз и в уголках губ, которую вызывает блокада дофаминовых рецепторов.

Я знал эту картину. Видел её в реанимации, когда пациенту давали слишком высокую дозу нейролептика. Видел в психиатрическом отделении муромской больницы, когда стажировался на втором курсе. Заторможенность, акинезия, утрата спонтанных движений, маскообразное лицо. Экстрапирамидный синдром. Побочный эффект антипсихотических препаратов, подавляющих волю и инициативу.

Только этим людям никто не давал галоперидол.

Айла прижала уши к голове. Серебристый мех встал дыбом вдоль хребта, и я почувствовал, как её когти вцепились в ткань пиджака с силой, которой не ожидал от животного размером с ладонь.

— Здесь порвана ткань астрала, — прозвучал её голос в моей голове, и тон был жёстким, без загадок и ребусов. — Они как будто высасывают волю у всего города.

Ника рядом со мной открыла глаза.

Она проснулась сама, без толчка и без слов, и я понял, что она не спала последние несколько минут, а лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к замедлившемуся ритму города за окном. Она чувствовала сбой раньше, чем могла его назвать.

Ника выпрямилась. Посмотрела в окно. Проводила взглядом старика, который стоял у стены дома, упершись ладонью в штукатурку, и покачивался с пятки на носок с амплитудой маятника. Лицо старика было восковым.

— Илья, — сказала она тихо, и голос её звучал так, когда масштаб становится ясен с первого взгляда. — Они все под нейролептиком. Лёгкая доза, два-три миллиграмма галоперидола или эквивалент. Моторная заторможенность, лицевые фасцикуляции, утрата волевого контроля. Что здесь происходит?

— Побочный эффект моего отца, — ответил я. — Он уже начал работу.

Ника посмотрела на меня, и я прочитал в её глазах то, что она не произнесла вслух: город, в котором живут тысячи людей, был отравлен. Медленно, методом, который не оставлял следов в крови и моче, потому что яд шёл не через кровь, а через разум. Радулов занимался здесь чем-то ментальным. Это было точно.

Капитан Балков на переднем сиденье повернул голову. По тому, как дёрнулся мускул у него на скуле, я понял, что менталист видел ту же картину и давно, задолго до нашего приезда, получил от Серебряного описание того, что ждёт их в Эфесе.

— Здесь так третью неделю, — сказал он. — С тех пор как мы зафиксировали активность. Местные списывают на жару и плохую воду.

Микроавтобус проехал мимо мечети с двумя минаретами. У входа стоял мулла и смотрел на площадь перед ним с выражением человека, который забыл, зачем вышел. Пальцы его перебирали чётки, но движения были замедленными, и между каждой бусиной проходило втрое дольше нормального ритма.

Айла на моём плече повернула голову влево, вправо, и уши её двигались как два маленьких радара, ловящих сигнал. Я чувствовал её напряжение, мелкую вибрацию тела, похожую на тремор, но не от страха, а от чего-то другого.

— Сколько духов пропало в этом районе? — спросил я мысленно.

— Все, — ответила Айла. — В радиусе двадцати километров от города не осталось ни одного духа-хранителя.

Ника положила руку мне на колено и сжала.

— Мы можем им помочь? — спросила она.

— Сначала нужно найти источник, — ответил я. — Убрать причину. Потом лечить последствия.

Микроавтобус свернул с главной улицы на узкую дорогу, уходившую к побережью. Дома здесь стояли реже, и между ними виднелось синее и спокойное море, с белыми точками парусов на горизонте. Дорога закончилась у двухэтажного дома с белёными стенами и деревянной верандой, увитой виноградной лозой. Дом стоял на краю обрыва, и внизу, волны лизали каменистый берег.

Капитан Балков вышел первым. Осмотрел улицу, кивнул водителю и открыл нам дверцу.

У калитки ждал молодой человек.

Он стоял прямо, сложив руки перед собой, и при виде нас коротко поклонился. Он был среднего роста, худощавый, в тёмном европейском костюме, сидевшем на нём аккуратно, и в красной феске, сдвинутой чуть набок. Лицо у него было смуглым, с тонкими чертами, и тёмные глаза бегали от моего лица к лицу Ники, от Ники к Балкову и обратно ко мне.

— Господин Разумовский, госпожа, — произнёс он по-русски, и акцент был сильнее, чем у Керим-бея, с характерным удлинением гласных. — Меня зовут Юсуф. Я человек магистра Серебряного в этом регионе. Квартира на третьем этаже, она безопасна. Я буду вашим проводником.

Юсуф поклонился ещё раз. Пальцы его правой руки, сложенные на левом запястье, подрагивали мелким тремором. Это был тремор человека, который боится. Интересно.

Я протянул ему руку. Юсуф пожал её. Ладонь у него была влажной и холодной, при тридцатиградусной жаре, и пульс на лучевой артерии, который я ощутил привычным прижатием указательного пальца, был учащённым, больше ста ударов в минуту. Тахикардия в покое. Мокрые ладони, бегающий взгляд и тремор пальцев.

Классическая триада тревожного расстройства. Или классическая триада человека, знающего, что за ним следят, и точно знающего, кто именно.

— Рады познакомиться, Юсуф, — сказал я ровно. — Ведите.

Мы поднялись по узкой каменной лестнице. Юсуф шёл первым, перешагивая через ступеньки с торопливостью, которому не терпится оказаться за закрытой дверью. Ника шла за мной, и я слышал, как она тихо дышала через рот, борясь с тошнотой, усилившейся от подъёма.