Восточный вопрос (СИ). Страница 16

Дикари приближались. Теперь, когда они подошли на расстояние пистолетного выстрела, матросы, перевесившись через деревянные планшири, могли разглядеть их во всех деталях. Их лодки, обтянутые полупрозрачной кожей морских животных сквозь тонкий килевой каркас, скользили по серой волне почти бесшумно.

Сами туземцы оказались одеты в камлейки — непромокаемые длинные рубахи с капюшонами, искусно сшитые из моржовых кишок и сивучьих горлей. Намокшие от морских брызг, эти одежды действительно блестели на тусклом солнце, делая людей похожими на гигантских двуногих рыб.

Лица сидевших на веслах мужчин были густо измазаны охрой и сажей. У некоторых из нижних губ торчали жутковатые костяные втулки — лабреты, отчего казалось, что у них по два рта. Головы иных украшали искусно вырезанные из цельного куска дерева конические шляпы с изображениями оскаленных морд неведомых зверей.

— Оружие на дно лодок кладут! — зорко выкрикнул с бака боцман. — Никак, с миром идут, ваше высокопревосходительство!

— Да какое то оружие? Палка с камнем? — сказал Прончишев.

— Не скажите, господин капитан. Стрелы из камня опасны. И режут они крепко одежу, — сказал Милетий Жабинский.

Это был исследователь. Закончил Киевскую братскую школу, Милетий было дело поучился в Виленском университете, потом был выгнан за то, что кого-то там побил… В итоге он здесь, как штатный исследователь на борту флагмана Тихоокеанской эскадры. Государевы люди смотрели Жабинского, признали его годным к науке.

Тем временем, старший в передней байдарке — видимо, их тоен — поднял над головой руки, демонстрируя пустые ладони, а затем бросил в воду горсть белого птичьего пуха. Это был универсальный знак мира.

На корабле все уставились на Жабинского.

— С пухом не знаю, что это. А вот пустые ладони — это символ мира, — сказал он.

— Спустить штормтрапы, приготовить меновые товары! — скомандовал Беринг, не убирая, однако, руку с эфеса шпаги. — И смотреть в оба! За спину не пускать!

Матросы тут же засуетились. Из трюмов еще в Охотске были подняты сундучки с тем, что, по мнению государя, должно было иметь наивысшую ценность для местных племен. К борту подтащили связки железных гвоздей, топоры, медные котлы и, конечно же, корольки — крупный стеклянный бисер красного и синего цветов. Были «элитные» бусы из стекла. Немного… нет, на самом деле, много, но приказано использовать лишь небольшую часть такого «сокровища».

Когда первая байдарка подошла вплотную к борту фрегата, пахнуло тяжелым духом ворвани, копченой рыбы и немытого тела. Тоен, ловко балансируя, встал в полный рост. В руках он держал связку шкур.

Один из матросов по знаку Беринга спустил на веревке парусиновое ведро, в котором лежал обычный железный нож с деревянной ручкой и нитка яркого красного бисера. Туземец, увидев железо, издал гортанный крик, полный неподдельного восторга. Его глаза расширились.

— Они знают о железе! — тут же выдал догадку Милетий.

— Но его у них нет, — высказался и капитан фрегата, Прончишев.

— Может байки про отряд Хабарова, коий пропал в Америке — и не байки вовсе? — боцман, используя момент, тоже сказал, озвучивая то, что в походе часто обсуждалось у катла с кашей.

В этот раз никто из офицеров на него не пшикнул и не сказал, что ему бы меньше пить и отбирать у матросов их пайку ежедневной водки. Мало ли… может и так.

Тем временем туземец схватил нож, попробовал лезвие на язык, после чего бережно, словно святыню, прижал к груди. Взамен он сунул в ведро три шкуры и сделал нетерпеливый жест рукой — мол, давай еще.

— Не спеши! — приказал Беринг. — Что сие за торг такой? Пусчай еще положит.

— Побойтесь Бога, господин адмирал, — сказал капитан Прончишев. — Это же ценнейший мех, за одну такую шкурку…

— Вы что-то слишком позволяете себе, — резко отреагировал Беринг.

Василий Прончишев замолчал.

— Передайте на другие корабли. Один нож — пять шкур! — сказал Витус Беринг.

Когда в ведро были положены еще две шкуры, его все же подняли на палубу, Беринг лично подошел к нему. Откинув край брезента, он вытащил шкуру. Матросы ахнули. Это был калан — морская выдра.

Мех густой, невероятно плотный, отливающий на свету глубоким серебристо-черным бархатом. В Кантоне или на пушных аукционах Петербурга за одну такую шкуру давали столько золота, что простому матросу хватило бы на безбедную старость. А дикарь отдал пять таких за один грошовый нож! Это было поистине «мягкое золото».

Меновая торговля закипела. С бортов «Юноны» и «Авроры» тоже полетели веревки. Дикари, потеряв остатки страха, возбужденно кричали, выменивая бесценные меха на старые гвозди, осколки зеркал и латунные пуговицы. Они предлагали и рыбу, какое-то мясо. Брали и его на пробу. Мало ли, и запасы истощатся. Да и жить здесь придется. Пусть сразу будет налажен обмен на еду.

Беринг, наблюдая за этим, мысленно вернулся к приказам императора.

Да, в соответствии с теми секретными картами, которые были тайно вручены ему лично государем, это уже не были разрозненные острова. Это Американское побережье. И даже не конец маршрута, только его начало. Вот теперь нужно спускаться вниз, на юг, оставляя несколько форпостов. На пакетботах, да и на фрегате, в целом было сто солдат-отставников, которым нужно было основать три острога, закрепиться в них, наладить отношения с местными, ну и ждать, когда русские корабли станут возвращаться, чтобы окончательно принять решение: оставлять ли зародыш колонии, или подходить к делу более основательно в виду разных обстоятельств, прежде всего отношения с местными туземцами.

Так что спешили, чтобы успеть все запланированное на год, до начала осени, вернуться в Охотск. Потому и Большую гряду Алеутских островов русские корабли благополучно миновали, хотя и там, мехов было в избытке. Людей только не встречали, а «гуляющих» на камнях морских бобров в избытке.

Попутно, следовая точным координатам самодержца, Беринг уже приметил на одном из островов весьма удачную глубоководную бухту, закрытую от штормов высокими сопками — идеальное место для постройки первого островного острога, будущего перевалочного форпоста Российской империи. И…

— Вот как такое может быть? — возмущался тогда адмирал.

Место это было выделено императором. И название будущей колонии он же написал «Ново-Архангельск».

Но главная цель лежала здесь, на твердой земле континента. Адмирал Тихоокеанского флота и одновременно генерал-губернатор еще не освоенных Дальневосточных территорий Витус Беринг жаждал как можно быстрее отправить победное донесение в Петербург. Поэтому было принято стратегическое решение: дойти сразу до материковой Америки.

Торги закончились, странные люди, весело переговариваясь на своем языке, который казался сплошным восклицанием гласных букв, отправились к берегу. Там они еще что-то покричали, чуть было между собой не подрались, и веселой гурьбой ушли в лес.

— Точно тут ставить первый острог? — спросил Прончишев Беринга.

— Да, тут. Уже начали же общение с людьми здешними. И поторговали и никого не убили, — сказал Беринг. — Вот, пусть твой друг, Челюскин и основывает тут острог. Фрегат уже завтра, только найти бы где воду заменить, отправится на юг.

Семен Иванович Челюскин стоял на холме, на вышке и всматривался в море. Там, на якоре, стоял его пакетбот, но без капитана, который руководил строительством острога. Но море манило больше. Столько открытий, столько земель к югу отсюда. Тепло, наконец. А не такая, вроде бы и апрель, а словно бы сам февраль пожаловал.

Но жаловаться не приходилось. Такой карьерный рост! Из мичмана, да еще и опального, он уже капитан 3-го ранга. Так что можно, кутаясь в подбитый мехом плащ, постоять на высоком пригорке, пожить год-другой даже в этом остроге, чтобы потом вернутся в Петербург. Контракт именно такое развитие событий и предполагал.

Так что обветренное, задубленное штормами лицо Челюскина выражало крайнюю степень упрямства. Позади него плескался на рейде «Юнона», а впереди… впереди рождалась Русская Америка.