Яд Павильона Глициний (СИ). Страница 30
Огромная, жемчужно-молочная полная луна висит в темном небе над Императорским Дворцом, а я сижу на крыше нашего павильона, одетая в темное и немаркое, у меня закрыто лицо, за поясом короткий кинжал, через плечо — моток крепкой веревки. В другое время я бы обязательно полюбовалась ночным светилом в небе, но сегодня оно раздражает меня своей неуместностью и тем, что освещает все вокруг слишком уж сильно. Хоть бы тучку на небе…
Я не собираюсь убивать Принца Рэндзи. Слишком уж явно Мамочка пытается натравить меня на него, а у нее каждое слово с подвохом, она слишком умная на свою собственную беду, такие как она частенько в своей же собственной паутине потом запутываются. Не знаю, чем именно Господин Да Рен Мамочке насолил, да так что она готова на него всех псов спустить, но быть ее карманной убийцей не собираюсь.
И нет, у меня нет бзика насчет «сакральности человеческой жизни» и всего этого «не убий». Человечество два миллиона лет только и делало что убивало себе подобных и я — не исключение, я тоже следую этой славной традиции. Однако плясать под дудочку Мамочки Фудзино — себя не уважать. Аканэ вон попробовала и где она сейчас?
Так зачем же я, уважаемая Старшая Фрейлина Принцессы Весенней Луны, Кодама-но Аяко — сижу на крыше в час Крысы, одетая в темное и немаркое, с ножом на поясе и мотком веревки через плечо?
Не знаю. Что-то странное происходит со мной, и я хочу найти ответы, но сперва нужно правильно поставить вопросы, ведь так? Например — почему некая Кодама-но Аяко совсем не вспотела во время поединка с Бай Лин? Та, конечно, восхитилась, сказала что-то про «грациозность воительницы», дескать мастер не тратит лишних усилий и вообще, минимальными стараниями — максимальный результат, но я-то знаю, что тут не в движениях дело. Я — концентрировалась, была вовлечена, я неминуемо должна была устать, потерять концентрацию, но… нет.
И после урока с этой мечницей — во мне все еще клокотала энергия, требуя выхода. Мысленно я решила, что останусь в павильоне и никуда не пойду, не хватало еще во имя Мамочки по крышам скакать, прямого приказа не было, да и не подчиняюсь я ей, а что не поняла намеков, ну так тупая я, чего уж тут. Какой с дурочки спрос? Учитывая обычный образ действий моей любимой бывшей начальницы, можно и на засаду нарваться, с нее станется обоим сторонам подыграть. Так я решила. Но уже через полчаса, лежа на спине и глядя в темный потолок, через полчаса счета белых овечек и попыток медитировать, выкинуть из головы Принца Рэндзи вместе с Мамочкой, темными глазами Бай Лин, которая теперь зовет меня «Сан-сенсей», уже через полчаса я откинула одеяло села на своем футоне и, четко и внятно — произнесла ругательство. Ксо.
Мне нужны ответы. Почему в мою самую первую вылазку я едва могла себя подтянуть на свой собственный рост, а сегодня — вспорхнула вверх как птичка, не замечая ни высоты, ни собственного веса? Почему, когда я бегу по крыше, ноги сами собой находят безопасный путь и я не издаю ни звука, как это вообще возможно? Я — сильнее, быстрее и координированней чем я сама полагала. Но как это возможно? Кодама-но Аяко — дочка архивариуса… откуда у нее такие умения? Что знает этот чертов Принц Рэндзи? Расставлена ли этой ночью засада в Павильоне Осенней Грусти?
Эти вопросы вздернули меня на ноги, вдели в темное и немаркое, заткнули нож за пояс и выбросили на крышу.
Крыша под ногами — черепица, чуть шершавая, ещё хранящая дневное тепло, и я скольжу по самому коньку, там, где черепица уложена плотнее и не скользит, там, где меньше всего шансов сдвинуть что-нибудь и отправить вниз со звонким грохотом. Ночь тёплая, почти летняя, воздух неподвижен и насыщен запахом цветущих слив из какого-то сада внизу, откуда-то тянет дымком — не пожаром, просто кто-то разжёг жаровню, — и ещё чем-то сладким, смолистым, то ли лаком с деревянных перил, то ли благовониями из чьего-то открытого окна. Луна — огромная, яркая, заливает всё вокруг молочно-белым светом, и я двигаюсь короткими перебежками от тени к тени, от одного навеса к другому, от декоративного дракона на углу крыши — холодного, шершавого под пальцами, с отбитым когтем на левой лапе — до следующего.
Там, где крыши не сходились вплотную, я разгонялась по скату, отталкивалась от самого края, перелетала через провал и приземлялась на обе ноги и руки сразу, мягко гася звук и инерцию, и сразу замирала, прижавшись к следующему коньку. Там, где нужно было спуститься — цеплялась пальцами за резной карниз, уходила вниз на вытянутых руках и отпускала в последний момент, падая мягко, на носки, чуть присев, не издав ничего кроме едва слышного шороха. Там, где нужно было подняться — находила пальцами щели между камнями фундамента, между досками галереи, между завитками деревянной резьбы, и тело шло вверх легко, почти без усилия. Мое тело продолжало меня удивлять. Нет, я знаю, как нужно красться, проделывала это сотню раз если не больше, но сейчас мне как будто было легче чем когда-либо.
Патруль я услышала раньше, чем увидела — сперва звяканье металла о металл, негромкое, ритмичное, в такт шагам, потом скрип подошв по каменным плитам галереи, и я уже была за парапетом, уже лежала на черепице, вжавшись в неё всем телом — тёплая, шершавая глина под щекой, под ладонями, под коленями. Трое из Императорской Гвардии. Они шли по галерее, огибающей внутренний сад — три фонаря качались в такт шагам, бросая на колонны и стены длинные, переламывающиеся тени. Доспехи на них были пластинчатые, из узких лакированных полосок, уложенных горизонтально и стянутых шнуром — красным у среднего, у двух крайних синим, — и поверх доспехов широкие рукава придворного платья, пёстрого, с крупным узором, неуместно нарядного для ночного обхода, как будто их выдернули прямо с какого-то пира и поставили в строй. За спиной у каждого — юми, большой, асимметричный, почти в рост человека, колчан со стрелами на боку, и мечи в лакированных ножнах, подвешенные низко, почти у бедра. Средний что-то сказал негромко, правый засмеялся — коротко, носом, — и они прошли мимо, фонари качнулись за поворотом и пропали, и ещё долго было слышно, как затихают вдали мерные шаги.
Некоторое время я так и лежала, вжавшись в теплую черепицу на крыше и обратившись в слух. Патруль прошел, над головой все так же расстраивала меня ярким светом полная луна, где-то далеко-далеко — залаяла и завыла собака. Снова наступила тишина.
Я переждала еще и на счёт «двадцать», — двинулась дальше.
А вот и Павильон Осенней Грусти показался впереди, с закрытыми ставнями, резные карнизы его крыши чернели на фоне светлого ночного неба чёткими зубцами. У входа горел одинокий фонарь — неяркий, янтарный, — и круг его света лежал на утоптанной земле ровным пятном, не достигая ни до левого угла павильона, ни до правого. Щели в ставнях были темны. Я остановилась на коньке ближайшей крыши и смотрела — на ставни, на фонарь, на то как лежат тени и где именно они густеют до непрозрачности. В саду за павильоном стрекотали цикады — ровно, без пауз, — и этот звук был сейчас самым надёжным из всего что я знала: пока стрекочут, внизу тихо.
Напротив Павильона Осенней Грусти — был пруд с Беседкой Цветков Лотоса, тот самый на котором танцевала Бай Лин и ее подружки, в то время как Императрица наблюдала за ними, сидя на мягких подушках рядом с Госпожой Кагуя.
Сидя на краю крыши я прикинула расстояние. Перепрыгнуть не выйдет, Павильон Осенней Грусти расположен наособицу, придется спускаться и скользить вдоль стены, уже потом — преодолевать стену или иметь дело с ловушками у дверей. Почему-то я не сомневалась в наличии ловушек. Или там все-таки засада? Трое, нет, пятеро мужчин с мечами, готовые к тому, чтобы напасть. Вместо Принца Рэндзи — тряпичная кукла, свернутое одеяло, манекен с надписью «Обманули!» под тонкой простыней. Как только я замахнусь — рухнут перегородки и в комнату ворвутся мечники… и, судя по всему, зарубят на месте. И Мамочке даже не придется пальцем тыкать, все и так ясно, Принц Рэндзи раскрыл заговор, вот она — приспешница коварной Принцессы Весенней Луны, ее карманная убийца — лежит на полу двумя кусками в луже крови. Скольких же кроликов одним этим камнем Мамочка убьет? И от Рэнки подозрения отведет, и виновница уже померла… вдобавок и Соно-химэ подставит. А за нее никто потом мстить не придет, идеальная жертва на заклание, кому бы то ни было — будь то Лорду Мичитаке или Лорду Токихире или самой Императрице… да кому угодно.