Дипломат. Игры компромиссов 2 (СИ). Страница 21

— Приветствую, Алексей Федорович! Костя, хорошо, что ты здесь, — выпалил он.

— Игорь Прокопьевич, что бы ни случилось, выпейте сначала кофе, а там и поговорим, — Истомин попытался помочь резиденту восстановить равновесие.

— Дело неотложное… Кураторы Ледниковой требуют проект Соглашения…

— Даже так⁈ Не кажется ли вам, что наглость наших младших товарищей перешла все границы? — грозно спросил посол.

— Вот это и вывело меня из себя, — признался Кузнецов. — Но с этой самодеятельностью мы разберемся позже. Сейчас ничто не должно выдавать, что мы в курсе их нечистой игры.

— Нет, Игорь, только не говори, что… — начал Стрелец.

— Именно, Костя, именно. Грубо наступать им на горло прямо сейчас — не самый лучший выход. Ставки настолько высоки, что можно нарваться на грандиозный скандал.

— Я вижу, у вас есть конкретное предложение? — уточнил посол.

— Да.

— Я правильно понял, ты хочешь… слить им дезу — несуществующий вариант? — закончил Стрелец за полковника.

— Вот который уже раз говорю тебе, Константин Иванович, не там ты работаешь, не там… — Кузнецов с усмешкой посмотрел на советника. — А вы что думаете, Алексей Федорович?

— Сколько у нас времени? — вместо ответа спросил посол.

— Сутки, двое, — лаконично ответил резидент.

— Ну что, Костя, мало того, что на тебя легла основная нагрузка по подготовке формулировок настоящего документа, так теперь будешь еще и филькину грамоту составлять, — усмехнулся посол.

— Составить — я составлю, но если у них есть агент в ближайшем окружении Брандта, то вариант, который Ледникова с нашей легкой руки передаст в Берлин, окажется не единственным, — заметил Стрелец. — Как быть с этим обстоятельством?

— Константин Иванович, об этом можете не беспокоиться, — заверил его Истомин. — У меня есть железная договоренность с Баром: окончательный текст до приезда Генсека будет доступен только ему и канцлеру. Ну и нам, конечно. При передаче документов я еще раз акцентирую на этом его внимание.

— Костя, вот моменты, которые обязательно должны быть упомянуты в дезе, — Кузнецов протянул Стрельцу сложенный вдвое листок бумаги.

— Константин Иванович, сделай им такую качественную бумагу, чтоб комар носу не подточил, — Истомин посмотрел на часы. — До утра справишься?

— А что, есть варианты? — улыбнулся Стрелец.

Огромные окна дворца Шаумбург, в котором располагалось ведомство федерального канцлера, светились несмотря на поздний час. В эти дни работа здесь не прекращалась даже поздно ночью. Беспрецедентные достижения последних лет в германо-советских отношениях грозили пойти прахом. Если Вилли Брандт пойдет на поводу Кремля и полностью исключит из планируемого к подписанию соглашения любое упоминание о Западном Берлине, оппозиция разорвет его на части, а его политическая карьера закончится самым бесславным образом. Если же он станет настаивать на включении города в документ, его в свою очередь распнут русские, отказавшись ставить свою подпись. Налицо полный и окончательный цугцванг.

Сидя в полумраке за массивным, заваленным бумагами письменным столом, канцлер Брандт размышлял о безрадостных перспективах важнейшего для Европы политического процесса. От крайнего напряжения ломило затылок и ныла спина, в помещении явно не хватало кислорода. Он резко встал, с громким скрипом отодвинув свое любимое рабочее кресло, прошелся по кабинету и распахнул окно. От свежего воздуха стало легче дышать, не столько даже в прямом, сколько в переносном смысле.

Брандт прошелся вдоль книжных полок к небольшому бару и налил себе немного виски, щедро разбавив содовой. В минуты кризисов глоток качественного алкоголя помогал ему восстановить ясность ума. Об этой привычке канцлера, как и о его страсти к сигаретам, было прекрасно известно и друзьям, и недругам. Последние за глаза, желая уязвить, даже обзывали его «Вилли Брэнди» или «Вилли Вайнбрандт». На самом деле пара глотков никак не влияла на его когнитивные способности. Куда больший вред организму наносили сигареты.

Он неглядя распечатал известную каждому немцу ярко-красную пачку с черным силуэтом мужской ладони и готической надписью Roth-Händle. Извлек оттуда сигарету без фильтра — по кабинету растекся густой аромат ядреного баденского табака. Никаких примесей, никаких ароматизаторов — только чистый табачный лист. Это был настоящий народный бренд — дешевое курево шахтеров и портовых грузчиков. Злопыхатели могли обвинить канцлера в позерстве, но это было не так — «Красная рука» оставалась атрибутом его детства, проведенного в рабочем квартале портового Любека.

Судьба не была щедра к Герберту Фраму — настоящее имя канцлера, полученное им при рождении, — с самого начала. Родиться без отца в пуританской Германии накануне Первой мировой войны было сродни приговору. Мать работала на износ продавщицей в магазине для рабочих и не имела возможности заниматься сыном. Появившийся позже отчим также не испытывал теплых чувств к незаконнорожденному пасынку. Положение спас дед, забравший мальчишку к себе. Будущий канцлер впоследствии всегда называл его своим настоящим отцом.

Людвиг Фрам — так звали деда — работал шофером и был по самое горло вовлечен в политическую жизнь города. Вместо сказок дед читал внуку партийные газеты, а участие в маршах протеста заменяло парнишке походы в зоопарк. Ощущение грозной силы трудящегося человека, которую он впервые ощутил на одной из таких демонстраций, сопровождало канцлера всю жизнь. В его детстве было все: и разочарование, и горечь безотцовщины, и радость от обретения отца в лице деда, и осознание сопричастности к великой силе под названием пролетариат, и даже бесплатный суп из благотворительной кухни для голодающих после Первой мировой войны.

С самых ранних лет он чувствовал, что по большому счету может надеяться только на самого себя. Это развило в нем главное качество — умение доверять собственному суждению, научило чутко прислушиваться к интуиции и сформировало способность принимать ключевые решения наперекор мнению большинства.

Имя, под которым он известен всему миру, в тридцатые и в первой половине сороковых годов было его подпольным псевдонимом. И только в сорок восьмом, восстанавливая немецкие документы, Герберт Фрам официально стал Вилли Брандтом. Будучи яростным приверженцем демократического социализма и убежденным антифашистом, он всю жизнь стоял на страже интересов простого человека. Люди это чувствовали и искренне считали канцлера настоящим народным лидером.

От воспоминаний его отвлек скрип двери. На пороге кабинета появился невысокий полноватый мужчина в роговых очках — Гюнтер Гийом. В руках у него была папка с документами.

— Еще что-то, чего я не знаю? — канцлер устало посмотрел на вошедшего. — Давайте, Гюнтер, не тяните.

— К сожалению, — референт по партийным вопросам, а точнее — личный помощник, протянул ему меморандум Шмидта.

Брандт быстро пробежал документ глазами. Министр финансов требовал жестких мер по обузданию инфляции. К весне семьдесят третьего года немецкая марка потеряла более семи процентов своей покупательной способности. В шестьдесят шестом федеральное правительство Людвига Эрхарда не пережило порога в три и два десятых процента и было вынуждено уйти в отставку. А тут — целых семь! Ряд радикальных шагов, предложенных Гельмутом Шмидтом, должен был спасти ситуацию. «Но не сейчас, — подумал канцлер. — Только не сейчас!»

Вилли Брандт понимал, какие опасности несет в себе вырвавшаяся из-под контроля инфляция, но на кону стояло нечто большее — судьба Германии. Прежде всего — ее политическое будущее.

— Какого черта! — в сердцах воскликнул канцлер, не поднимая головы.

К меморандуму прилагалась короткая рукописная записка министра финансов. «Вилли, если ты немедленно не прекратишь этот фестиваль щедрости, инфляция прикончит нас быстрее, нежели советские танки».

По лицу Гийома, который не постеснялся сунуть нос в личную переписку канцлера, проскользнула едва заметная ухмылка удовлетворения и превосходства. «Вот и все, — злорадно подумал он. — Сидеть в этом кресле тебе осталось считанные дни!»