Илария. Страница 5

Мы живем «У Нино», это гостиница с баром и рестораном на центральной площади. Днем в нашем номере настоящее пекло, зато вечером на балконе под легким ветерком отлично. Мы смотрим оттуда, как прогуливаются люди по проспекту. Все здесь так легко, празднично, и я думаю, что папе, наверное, больше хотелось бы сейчас быть в баре, чем со мной. Но ничего не говорю. Я не хочу опять ждать его часами.

Дети бегают туда-сюда, брызгают друг на друга водой из фонтана. Родители беседуют. Подростки, слившись со своими «Веспами», притворяются, будто не видят проходящих девушек, но, стоит тем повернуться спиной, хихикают. Старики сидят на скамейках. Наблюдают за всем, ни слова не говоря, как в театре.

Чувствуется, что последние дни каникул уже близко.

Упираясь подбородком в балконные перила, папа косится на меня.

Жаль, что мамы и Аны нет с нами.

Правда жаль. Когда мы вернемся?

Он откашливается, шумно вздыхает и смотрит на меня в упор.

Знаешь, мы с твоей мамой… любим друг друга. Но мы друг друга не понимаем, она говорит, что я мешаю ей жить. Я уже ума не приложу, что делать. Жизнь с ней стала невыносимой. Ты помнишь, как у нее меняется настроение? Как она сама не знает, чего хочет? Сегодня «да», а наутро «нет». Договариваемся встретиться в ресторане, а потом вдруг: ой, все-таки нет. Я тут подумала… Помнишь? Она всегда говорит «Я тут подумала». Она, мол, устала, она работает за двоих, всем занимается в доме, у нее нет больше сил. С тех пор как вы поселились в Женеве, она очень изменилась, очень. До этого жизнь была проще.

До чего?

До вашего рождения, мы тогда всё делали вместе, абсолютно всё. Мы были неразлучны. Ни минуты не могли прожить друг без друга. Твоя мама стала очень серьезной с тех пор, как появились вы. Она говорит, что не может больше меня выносить.

Папа бьет кулаком по перилам, я вздрагиваю. Такое чувство, будто я сунула пальцы в розетку. С какой злостью он это сказал. Я вижу его в профиль, мускулы стиснутых челюстей вздулись. Он уходит в комнату и принимается мерить ее шагами. Как возбужденный гепард в клетке. Его глаза смотрят в пол, как будто все вокруг него исчезло. Он подносит к губам бутылку виски и надолго припадает к горлышку. Буль-буль, буль-буль.

Представь себе, Илария, в одночасье… Когда я вернулся во Флоренцию, квартира была пуста.

Совершенно пуста.

Ни мамы, никого.

Даже никакой записки, ни слова объяснения. Ничего, абсолютно. Она сбежала и забрала вас. Я чуть с ума не сошел, это нормально, а? Моя жизнь кончилась вот так, раз — и нет. По-твоему, это справедливо? А я мысленно вижу, как мама закрывает дверь гостиной и просит папу перестать кричать. Иногда она даже давала нам ракетки для пинг-понга и говорила, чтобы мы пошли прогуляться.

Папа глубоко вдыхает, раз, другой, третий.

Я только хочу, чтобы мы любили друга, как раньше. Раньше мы были счастливы. А теперь что? Я живу один в Турине. В этом ужасном городе. Я пытаюсь понять твою маму, делаю все, что в моих силах, чтобы ее порадовать, но не могу же я взяться за первую попавшуюся работу! Она говорит, что хочет развестись, что больше меня не любит… Все врет. Я ни за что не подпишу бумаги о разводе. Я должен заставить ее передумать.

Папа шумно дышит. Он удерживает слова, которые рвутся у него изо рта. Хочет их прожевать и не может. Надолго умолкает.

Как она смеет говорить, что наша любовь кончилась? Твоя мама всегда была гадкой лгуньей. У твоей мамы нестабильная психика. Что она себе думает? Что я вот так подожму хвост?

Он садится на кровать, сжимает голову руками, скрестив пальцы на затылке, и после долгого молчания поворачивается ко мне.

Ты скучаешь по маме? А по Ане?

Теперь у него ласковый голос. Я пожимаю плечами. Он смотрит на меня удивленно.

А я по маме очень скучаю.

Я не уверена, что мы говорим об одной и той же маме.

Опираясь на локоть, папа курит сигарету за сигаретой. Жара такая, что вот-вот растрескаются камни. Окна открыты настежь, в машину врывается ветер. Чтобы слышать музыку, я прибавляю громкость. Кассеты крутятся вовсю. Сторона А, сторона В. Слова песен засели у меня в голове. Я знаю наизусть песни Орнеллы Ванони, особенно «Appuntamento» [16] . Эта песня напоминает мне о маме, как она напевала ее, только вместо слов мычала «м-м-м, м-м-м-м». Но всегда пела припев, его она знала слово в слово. Amore è già tardi e non resisto. Si tu non arrive non esisto. Non esisto, non esisto. Моя любовь, уже поздно, и я не сопротивляюсь. Если ты не придешь, я не существую, я не существую.

Я часто перематываю ее и слушаю подряд, раз за разом.

Папа, я хочу есть.

Издали мост-ресторан «Автогриля» в Кантагалло выглядит легкими-легкими линиями над автострадой. Как будто насекомое, паук в профиль, только на двух ногах. Мы садимся за столик в ресторане на втором этаже. Папа смотрит сквозь стеклянную стену на проезжающие машины. И куда они едут, все эти люди? Можно подумать, что мы на корабле, правда? Ох, какое море бетона… Подумать только, эту станцию обслуживания открыл архиепископ Болоньи! В своей речи он сравнил эту дорогу с той, что соединяет Галилею с Иерусалимом… пф-ф-ф. Сколько же глупостей наслушаешься, уши вянут!

Он ковыряет вилкой остывшую еду, отодвигает тарелку и заказывает виски. На лице у него облегчение. Я что-то ем, а папа оглядывается через плечо, поправляет очки на носу, закуривает сигарету. Мимо идет женщина, папа провожает ее глазами. Подходит официант. Еще виски, еще виски, еще виски.

Где мы будем сегодня ночевать? Через час он скажет, что ему надо вздремнуть, или же пробки, запах свежего асфальта, лопасти экскаватора, ремонтные работы заставят нас свернуть на другое шоссе.

Папа любит водить машину и иногда длит это удовольствие, сколько может, до поздней ночи. Окутанные тьмой, мы слушаем «Му Funny Valentine». Папа эту песню обожает. Он обожает джаз. Его надо включать ночью, говорит он, так лучше слышны ноты.

Этому человеку, наверное, было очень одиноко, продолжает папа, закуривая сигарету. И грустно. Ты слышишь его одиночество, Илария?

Голос напоминает мне тальк, бархат, и когда я смотрю прямо перед собой, темнота поглощает все, кроме высоченных стволов, чернеющих по обе стороны шоссе. Все тонет в ней, и мои воспоминания тоже.

Чем дальше мы от Женевы, тем больше мне кажется, будто я иду с завязанными глазами по коридору.

В голове крутятся слова, которых я больше не слышу: «Уберись в своей комнате», «Почисти зубы», «Садись за стол, пора обедать». Эти короткие фразы связывают меня с домом, с прежней жизнью. Я пытаюсь представить себе дорогу в школу, мою парту в классе, принюхиваюсь в поисках запаха мыла у нас дома, хочу увидеть, как расставлена мебель в моей спальне, но что-то мне мешает.

Я упираюсь, выдумываю подробности, чтобы побороть одолевающее меня Сомнение: а существует ли Женева?

Здесь мы под защитой от всего, Илария. Правда? А ты любишь темноту?

О чем ты думаешь, Илария?

Давай же! Вылезай! Иди разомни ноги.

На игровой площадке папа садится на скамейку и поднимает воротник пиджака. Погода переменилась, сегодня с утра прохладно. Качели, турник, потом я подбегаю к нему.

Понюхай! Я подношу руку к его лицу, чтобы он почувствовал запах ржавого железа на моих ладонях. Никогда больше так не делай. Голос у него сердитый. Он лижет мою ладонь.

Я пячусь. Третьего дня он сам тер ладони о стволы: понюхай, пахнет деревом; о булыжники: понюхай, пахнет камнем; о металл: понюхай, пахнет ржавчиной. Нам было очень весело.