Стеклянный угорь. Страница 4

Джанет молчала, уже жалея, что подняла тему. Она приближалась к пятидесяти, и ее это вовсе не радовало, причем ни с какой стороны. Но так уж текли беседы в краборазделочной. Она отломала у краба ноги, воткнула бритвенной остроты нож между глаз и отделила голову и брюшко. А потом спросила как можно более невинным тоном:

– Вы слышали что-нибудь о торговле угрями? Читала тут статейку… – Тут она замолкла. При всей краткости это была тщательно отрепетированная речь.

– Угри? Тебе ли не знать, ты же в этом бизнесе, – заметила Амелия Бойер. – Сейчас самая середина сезона.

– Я крабами занимаюсь. А угрями нет, – словно оправдываясь, возразила Джанет.

– Угри, – вступила в разговор Лотти. – Еще один рыбный промысел, который по праву должен принадлежать нам.

– Начинается! – Пэтси возвела глаза к небу.

– Коренные народы вели бы устойчивый промысел. А теперь, когда всем подавай суши, думаешь, на омарах разбогатеешь? Угри – вот где настоящие деньги.

– Как это? – спросила Джанет.

– Не поддакивай ей, – пробурчала Пэтси.

Амелия Бойер, втянув безупречно гладкие щеки, защелкнула крышку ванночки с крабовым мясом.

– Две тысячи пятьсот долларов фунт, – продолжала Лотти, – а в фунте примерно тысяча пятьсот мальков.

Джанет глянула на мобильный; две тысячи пятьсот долларов за фунт – это Саймона точно заинтересовало бы.

– Куча денег, это да, – вставила Пэтси. – Но уж очень они жуткие, будто миллион прозрачных змей в бочке.

– Никогда не видела, – снова солгала Джанет, надеясь, что это не выйдет ей боком.

– Угри, конечно, уродливые, – не унималась Пэтси, – но те, кто их ловит, еще хуже. Вот уж отвратные типы. Просто звери.

Джанет побледнела. Звери.

– Зато зарабатывают неплохо, – парировала Лотти, – на уничтожении рыбы.

– Те, которые выживают и вырастают, – вполне съедобные, если только не смотреть на них. Папаша мой ловил их на червя в Багадюсе, – сказала Пэтси. – Говорят, у них ни яиц нет, ни маток. Никто не знает, как они родятся.

– Где ты видела рыбу с яйцами? – скривилась Лотти. – Когда приходит время плодиться, они устраивают большую оргию в Саргассовом море, а потом дохнут. Четыре тысячи миль отсюда. А деток течение приносит обратно к нам.

Пэтси Хинчклифф фыркнула:

– Далековато плавают трахаться.

Амелия Бойер рассмеялась – Джанет даже не была уверена, что слышала раньше этот звук.

– Не люблю разговоры на тему менопаузы, – выдохнула она, – но о сексе угрей еще хуже.

– Откуда ты все это знаешь? – спросила Джанет у Лотти.

Пэтси вздохнула и, подписав крышку ванночки, толкнула ее по столу к Джанет.

– Я защищаю права коренных народов на рыбную ловлю, – пояснила Лотти. – Я обязана знать всё. Белые ловят угрей, корейцы покупают мальков и выращивают, но Создатель знает: этот промысел принадлежит нам.

Джанет хотела продолжить расспросы, но, заметив мрачный взгляд Пэтси Хинчклифф, замолкла. Знай разделывай краба. Она опустила взгляд на стол, где среди мертвых тушек безмолвно лежал ее мобильный. «Звони», – снова мысленно приказала она, но телефон не подчинился. Наверное, плохой сигнал. Может, Саймон пришлет эсэмэску.

Когда на столе выросла башенка ванночек с крабовым мясом, Джанет отнесла их в холодильник. Одиннадцать долларов штука, оптовая цена. А мальки угря по две тысячи пятьсот долларов фунт.

Краб

В каменистом устье ручья у пролива, в бахроме перепутанных водорослей, чьи пузырчатые верхушки колыхались на поверхности, поднимаясь с приливом все выше, таились личинки креветок и прилипшая икра скатов, – там они спали, пока их не выпустят в естественный садок укромных расщелин, защищенных от хищников покрупнее, где они станут пищей для тех, кто найдет туда путь.

Суетливый краб скользил по галечному дну, временами замирая, а потом продвигаясь дальше, цепляясь за камни. Морская трава расступалась перед ним, а мелкие креветки брызгали в разные стороны. Его подозрительные глаза на стебельках, похожие на оплавленные концы рыболовной лески, обшаривали дно во всех направлениях. Балетные ножки грациозно и ровно несли панцирь с подогнутой и упрятанной в него головой: краб словно ждал подходящего момента, чтобы вытянуться во весь рост, но момент этот никак не наступал.

Краб приостановился. Сельдь подплыла слишком близко – клешни открылись, корпус откинулся назад и повторил траекторию рыбины, как зенитная пушка повторяет траекторию самолета. Сельдь ушла на глубину и исчезла в мглистых водах ручья, обратившихся вспять из-за прилива. Краб оставался неподвижным еще минуту. Наконец клешни расслабились, корпус опустился ко дну, а глаза приподнялись и снова зашарили по сторонам. Краб продолжил свой путь.

Внезапно резкие очертания теней на дне начали размываться, как будто между водой и солнцем проходило облако. Краб замедлил движение. Наконец тень окутала все вокруг, и краб снова приподнялся и воздел открытые клешни. Но хватать было некого. Его окутала тьма. Облако извивающихся угрей, немногим длиннее крабьей ноги и гораздо тоньше, змеилось вверх по ручью нескончаемой волной, такой плотной, что закрыла крабу небо. Он поворачивался то в одну, то в другую сторону, щелкая клешнями. Мальки сливались в одну сплошную массу. Один из них – глаза почти во всю голову – скользнул по панцирю краба, за ним второй, третий. Краб вертелся на месте, отбиваясь клешнями от бесконечного роя, но соскользнул с обломка песчаника, опрокинулся и плюхнулся на каменистое дно ногами кверху.

Он прижал клешни к брюшку и застыл, как закуска на тарелке. Шевелились только глаза на стебельках, испуганно взирая на проплывающий сверху поток угрей. А потом, так же внезапно, как появились, мальки исчезли, ушли вверх с приливом к тихим водам, подмытым берегам, заводям и притаившемуся выше по ручью затону. Тем из них, кто найдет укромное место, оно станет домом, по крайней мере на время, а самым везучим – почти на десять лет. Когда угри ушли, свет снова проник на дно и высветил белое брюшко краба. Он засучил ножками, пытаясь зацепиться за что-нибудь и перевернуться. Передняя нога нащупала камень, и краб, изловчившись, снова принял нормальное положение.

Он помедлил и, оглядевшись, медленно выбрался из воды на сухой песок. На земле, придавленный силой тяготения, он уже не медлил и заковылял боком, сперва поспешно, а потом осторожнее, глядя по сторонам. На суше всюду подстерегали опасности. По песку от воды протянулся пунктирный след.

Путь ракообразного пролегал вдоль подножья выступавшей из песка серой скалы. Стебельки глаз обшаривали пустой пляж. Краб зашел в тень и замер.

Внезапно тень сдвинулась, краб отпрянул, но на большее времени не осталось. На него обрушился мужской ботинок. Панцирь раскололся на три части, скользкие коричневые внутренности и бахромчатые серые жабры выдавились на песок.

Ноги задергались, клешни взметнулись вверх и щелкнули трижды: сначала быстро, потом все медленнее. После чего сомкнулись и замерли.

Ботинок был из натуральной полированной кожи на кожаной же подошве. Помимо щегольской обуви, мужчина носил твидовый костюм и голубую оксфордскую рубашку. Невысокий, но в хорошей форме, можно сказать атлетического телосложения, он сидел на выступе скалы и осматривал бухту, когда заметил вылезшего из воды краба. Увидев, что тот направился в его сторону вдоль края камня, он медленно приподнял ногу и ждал, замерев в этой позе.

Кожа у него на лице была туго натянута, словно маска из зарубцевавшейся ткани, и глаза смотрели будто из глубины. Опустив ногу и услышав треск лопнувшего панциря, он улыбнулся и благодушно выдохнул, словно удовлетворил некую насущную потребность. Однако улыбка выглядела не вполне нормально: мышцы лица работали, но как будто не в полную силу, и сделали свое дело только наполовину. И все же, судя по глазам, мужчина был доволен.