Рыжее проклятие Инквизиторов (СИ). Страница 17

Я не шевелилась.

Он подошёл ко мне неторопливо, словно не хотел испугать. Или, наоборот, ждал, что я испугаюсь.

Остановился рядом.

Рассматривал. Не с вожделением и не с опаской. А будто пытался увидеть что-то за мной, за моей кожей, за тем, что я сейчас собой представляю.

— Как ты? — спросил он наконец. Голос был тихий, чуть охрипший. Не допрос. Не приказ. Просто вопрос.

И почему-то… от него защемило внутри.

От простого, честного: как ты?

Оттого, как он это сказал.

И оттого, что, наверное, мне уже было не всё равно.

Я посмотрела на него. На Арно.

На инквизитора, стоящего рядом с ведьмой у чужого очага.

И вдруг всё накатило: страх, усталость, бесконечное ощущение бега по кругу.

— Я не знаю… — прошептала я. — Я правда не знаю, как я.

Он не отводил взгляда. Ждал.

— Я не смогу прятаться здесь вечно. Это… — я сглотнула. — Всё это глупо. Абсурдно. Я не понимаю, почему вообще согласилась прийти. Почему пошла за вами.

Голос дрогнул.

Я отвернулась, чтобы не видеть, как в глазах снова собирается влага.

— Мне надо вернуться. Я должна…

Но не успела договорить.

Он шагнул вперёд резко, почти рывком развернул меня к себе, и вдруг… обнял.

Без слов, без предупреждений — просто притянул к себе, крепко, решительно. Его руки обвили мою спину, прижали к его телу, и я вдруг оказалась захваченной этим теплом, этой твердостью, этой непрошеной, но нужной опорой.

Я судорожно вдохнула — и носом уткнулась ему в грудь. Запах — дым, кожа и что-то… его. Настоящее.

И от этого запаха стало легче. Не безопасно — нет. Но хоть чуть-чуть — тише.

— Может, — пробормотал он над моим ухом, — это и правда глупо.

— Может — и странно.

Он крепче обнял.

— Но я никому не позволю навредить тебе. Никому, слышишь?

И в этих словах не было пафоса. Только твёрдость.

И что-то внутри меня — впервые за долгие дни — позволило себе чуть-чуть расслабиться. Хоть на миг.

Потому что я ему верила.

Его голос всё ещё звучал у меня в ушах, низкий, твёрдый, обволакивающий, как оберег. Я не знала, что ответить. В груди теснилось слишком много — страх, смятение, неверие, и вдруг, почти на грани, — желание.

Он не отстранялся. Не отпускал. Его руки лежали на моей спине, неподвижные, но такие тёплые, что под пальцами казалось — кожа плавится. Я подняла голову. Медленно. Осторожно. Мы смотрели друг на друга, и воздух между нами стал тяжёлым, влажным от несказанного.

Я не думала.

Не выбирала.

Просто потянулась вперёд.

Наши губы встретились резко, будто оба сорвались в ту самую секунду, когда было уже невозможно держать себя в руках. Он поцеловал меня так, будто пытался вложить в этот поцелуй всё: запретное, вытесненное, сдерживаемое.

Это был не нежный, не робкий поцелуй.

Это был голод.

Его ладонь легла на мою щёку, вторая сжалась у меня на талии, притягивая ближе, сильнее, будто боялся, что я исчезну. А я… я жадно отвечала, пальцы вцепились в его рубашку, дыхание смешалось с его, губы дрожали, но не от страха — от острого, безумного желания быть ближе.

Я чувствовала, как его поцелуй меняется — становится глубже, медленнее, насыщеннее, как он пробует мои губы, будто запоминает. Я открылась, не сопротивляясь, впуская его язык, дрожа под напором этого первого, настоящего касания.

И в этом поцелуе было всё — растерянность, отчаяние, упрямство, нежность, и тот странный жар, который прожигал нас изнутри, от самой метки.

Он оторвался первым, тяжело дыша, прижавшись лбом к моему.

А я стояла с закрытыми глазами, чувствуя, как горят щёки и как бешено стучит сердце.

Он прошептал:

— Прости… если было… слишком.

Я только покачала головой.

— Нет. Не слишком.

И, может, даже — слишком мало.

Глава 11

Он снова склонился ко мне и коснулся губами моих — коротко, чуть сдержаннее, но всё равно с тем же жаром, который ещё тлел внутри. Этот поцелуй был мягким, но будто ставил точку — не в нас, а в сомнениях.

— После тебя, — прошептал он, отступив на дыхание, — я не могу смотреть на других женщин. Они все… не ты.

Слова упали тихо, как камешек в воду.

И я едва заметно улыбнулась. Не из-за похвалы. Не из-за чувства победы. Просто от того, как он это сказал — искренне. По-мужски просто. Так, как никто не говорил мне раньше.

Но улыбка быстро угасла.

Что-то внутри сжалось.

— Есть ли… женщина, которая пострадала от этого? — спросила я тихо, почти не слышно.

Он помрачнел. Взгляд ушёл в сторону, пальцы сжались в кулак.

— У меня есть невеста, — выдавил он.

Словно удар в живот. Резкий, под дых.

Я будто перестала дышать. Всё тело напряглось, внутри стало пусто и одновременно тесно. Я отвела взгляд, сделала вид, что это ничего не значит.

Но это значило.

Почему-то — слишком много.

— Ты… любишь её? — задала я вопрос, зная, что не хочу знать ответ.

Он покачал головой.

— Нет. Это… обязательный союз. Родители договорились. У неё хорошее происхождение, «чистая кровь». Так надо. Но я не могу к ней прикоснуться, — добавил глухо. — Каждый раз, когда смотрю на неё… вижу тебя. Только тебя.

Я слышала эти слова. Понимала их.

Но сердце будто не хотело принимать.

Потому что это значит — всё временно.

Этот дом. Эти прикосновения.

Эти поцелуи.

Наша связь — сильная, жгучая, настоящая — всё равно будет раздавлена правилами, долгом, фамильными ожиданиями и кольцом на чужом пальце.

Мы не будем счастливы. Никогда.

И осознание этого опустилось на меня, как ночь — тяжело, неотвратимо.

Даже лес с его проклятиями казался в тот миг честнее.

С другой стороны…

Разве могла ведьма всерьёз ждать от инквизиторов чего-то иного?

Чего, скажите? Белого платья?

Тонкой фаты, вплетённой в волосы, венка из сухих трав и пыльцы заката? Тихих шагов по дереву в дом, где пахнет выпечкой, солью и миром? Обещаний под луной, клятв шёпотом — «только ты», «навсегда», «никогда не отдам»?..

Глупо.

Слишком глупо, чтобы даже мечтать.

Смешно, почти трагично в своей наивности.

Потому что я знаю, кто они.

Не по сказкам, не по преданиям — а наощупь, кожей, болью.

Инквизиторы. Стражи огня, меча и закона. Наследники тех, кто сжигал, душил, мучал. Тех, кто верил, что ведьма — не человек, а ошибка, которую нужно исправить или уничтожить.

А я — та, от кого они должны избавляться. Та, чьё дыхание грешно, прикосновения опасны, а имя не должно быть вписано ни в один официальный свиток.

Я — невеста леса, не человека. Я — пламя. Я — тень. Я — проклятье.

И даже если сейчас они целуют мои губы, гладят мои волосы, закрывают меня собой от ветра, даже если у них дрожат руки, когда я ухожу, даже если метка у них на груди горит синеватым огнём, каждый раз, когда я рядом…

Это всё — не про «всегда».

Это про «пока можем».

Про «пока нас не нашли».

Про «пока наш мир ещё не рухнул».

Я не надеялась на платье. Я не мечтала о доме. Я не верила в кольца.

Я просто… просто.

Он молчал долго, смотрел в огонь, будто в нём искал ответы на то, что уже давно знал. Пламя отражалось в его глазах, и в этом тёплом свете он казался не инквизитором, не воином света и стали, а просто мужчиной — живым, настоящим, полным невысказанных слов.

И вдруг, не глядя на меня, но явно для меня, он произнёс:

— Я хотел бы… взять тебя своей женой.

Я замерла.

Он повернулся, встретился со мной взглядом — и в нём не было ни шутки, ни игры, ни сомнения. Только тихая, почти болезненная искренность.

— Хотел бы просыпаться рядом с тобой, касаться тебя первым, слышать твой голос. Хотел бы любить тебя каждую секунду нашей жизни, — сказал он, негромко, но так, что каждое слово будто вырезалось по сердцу.

Я сглотнула. Воздух в груди стал густым, колючим. И всё, что я смогла — это горько, чуть устало улыбнуться.