Пламенев. Книга IX (СИ). Страница 19

Я заглянул в конверты, прикинул в уме. Выходило максимально впритык. Мне придется экономить, деля Камни на части и прорываясь на минимальном пределе, что потенциально скажется на длительности прорывов, а это будет означать прогулы занятий.

Но мне уже было все равно. Единственным способом выжить и остаться на свободе, не пускаясь в бега, после новогодней угрозы Георгия, как я понял за эти девять дней, становился турнир. На нем я должен показать себя настолько хорошо, чтобы по возвращении в Вязьму смог просто послать Георгия с его обвинениями.

Так что прорыв мне был нужен кровь из носу, и даже если на третий курс попаду в Б, В или Г-класс из-за неуспеваемости — плевать. Я положил конверты во внутренний карман и стал складывать костюм Пламенева в мешок.

На январском холоде нога задеревенела, но хотя бы болеть стала поменьше.

Сбор в тот вечер шел, как все сборы у Селезнева: чайник под вязаной грелкой, разномастные кружки на столе и лампа под зеленым стеклом. За окном кончался январь, на стекле под занавеской намерз белый узор.

Я сидел с краю, как и в прошлый раз, брошь с золотым крылом чуть оттягивала ткань у горла. Виктор сидел напротив, Марина рядом с ним. Федя на этот раз сел рядом с Селезневым, внимательно его слушая или по крайней мере делая вид.

Селезнев недолго говорил про обстановку, и я слушал вполуха, ловя только то, что цепляло за меня или за моих, а цепляло сегодня мало. Но зимой по уезду стало тише, чем было осенью, так что, собственно, я особо ничего и не терял.

Когда Селезнев перебрал все, что собирался, и закрыл папку, Федя поставил кружку на стол.

— Михаил Аркадьевич, еще не все. — Голос у него был ровный, но какой-то… плаксивый, что ли. Не в том смысле, что он канючил или как-то ныл, а просто явно понимал, что дальнейшие слова Селезневу не понравятся, и заранее готовился к этому. — Я прошу разрешения на поединок с Червиным. Один на один, но на этот раз с оружием, чтобы окончательно все решить.

М-да. Что-то мне прямо не везло со всеми Федорами в жизни.

Селезнев снял очки, протер их краем рукава, надел обратно.

— Нет, — сказал он, наконец. — Эта история между вами тянется с лета, ты на каждой встрече это вспоминаешь, я уже достаточно слышал. Хватит.

— У меня… — Федя замялся. — У меня на этот раз другая мотивация.

— И какая же?

— Я… — он явно сам не верил в то, что собирался сказать, — хочу понять, стою ли я того, чтобы сидеть с ним за одним столом.

Сказано это было так, будто речь шла о нем, а не обо мне, и в этом был расчет. Не придерешься: человек хочет проверить себя, а не задеть другого. Но за столом все прекрасно понимали, что под этим лежало.

— Я сказал нет, Федор, — повторил Селезнев, и в его голосе прибавилось металла. — Ты Маг Первого Круга, он — студент без Круга. Я не для того собираю ячейку, чтобы вы задирали тех, кто еще не прорвался, и калечили друг друга из-за старых обид.

— Я не собираюсь его калечить. — Федя окончательно перешел на почти детское заискивание, хотя уже по формулировке было понятно, как, по его мнению, закончится этот бой. — Один чистый бой, до явного исхода, при вас. Как бы это ни закончилось, я замолчу навсегда, вы от меня больше про это не услышите. А если правы вы и место за столом дается за дело, то Червину и бояться нечего. Разве нет?

Драться я не хотел. Не из страха, которого перед Федей у меня не было, а потому, что поединок мне ни к чему. Самым безопасным было отказаться, и мне за это ничего бы не было. Но придурки заслуживали того, чтобы им хорошенько надавали по лицу.

— Хорошо, — сказал я.

Селезнев перевел взгляд на меня. Федя тоже — в первый раз за вечер прямо.

— Червин.

— Я согласен, Михаил Аркадьевич. — Я отставил кружку. — Вопрос и правда лучше закрыть, чем таскать его дальше еще год. Один раз, при всех, и больше к нему не возвращаемся. Если вы позволите.

Селезнев молчал секунду, глядя на меня поверх очков, и я понял: он прочел все, что я не сказал вслух.

— До явного исхода, без увечий, — сказал он наконец и встал. — Оба меня поняли?

— Понял, — сказал я.

Федя только кивнул.

И снова, как и полгода назад, мы добрались до тренировочного зала, только на этот раз предварительно зашли в общежитие А-класса за нашим с Федей оружием.

На повороте лестницы Марина оказалась рядом и глянула на меня сбоку. В ее взгляде было то, чего она не говорила вслух: что ей это не нравится и что, случись плохое, вмешается, разрешали ей или нет. Я слегка качнул головой: не понадобится. Она явно не поверила, но отстала.

Селезнев встал у стены, скрестив руки, Виктор и Марина — рядом, не садясь. Свидетели, как Федя и хотел.

Я встал в стойку со своим топором. Нога уже давно зажила, к тому же он весил меньше, чем меч, так что никаких проблем не должно было возникнуть.

Федя обнажил свое оружие. У него это был один легкий клинок с изогнутым лезвием, вроде скимитара, какими бьются южане. Под скорость и под рез на проходе. Он покрутил им кистью, разминая запястье, и сталь тонко и зло свистнула в воздухе.

Потом встал ровно, опустив клинок, и посмотрел на меня без той кипящей злости, что я помнил с лета. Злость в нем была, очевидно, но она ушла глубоко и остыла, и от этого он стал опаснее, чем был.

Селезнев коротко кивнул, и Федя тут же пошел в атаку.

Он взял темп сразу, без разведки: короткая серия, два режущих наискось, смена угла и еще два с другой стороны. Двигался он быстро, легко, переставляя ноги мелко и часто, и клинок шел не по широкой дуге, как тяжелое оружие, а коротко, кистью, выхлестывая то в плечо, то в бедро.

Я повел топор навстречу и опоздал: его уже не было на том месте, а вдоль моего предплечья протянулась горячая полоса. Скимитар достал.

Глянул мельком: рукав распорот, под ним кожа разошлась тонкой красной чертой. Неглубоко. Полгода назад такой рез точно достал бы мышцы, но с тех пор я прошел немало позиций, к тому же научился куда лучше управлять искрой: усиление белым пламенем также работало на прочность тканей.

То, что для другого стало бы раной, для меня было царапиной, которая жгла, но не мешала. Это я знал про себя и на это рассчитывал. Это и была вся моя ставка в сегодняшнем бою.

Первое время я еще пробовал достать его топором, держать на расстоянии, не подпускать. Не вышло. Тяжелое оружие было хорошо там, где есть простор и время на замах, а Федя не давал ни того ни другого. Он влетал внутрь дуги раньше, чем я доводил ее до середины, резал и тут же выскальзывал, и мой топор раз за разом проходил там, где Феди уже не было.

Гоняться за быстрым противником с тридцатью килограммами в руках было все равно что ловить ласточку сачком. Так что я бросил эту затею.

Дальше все пошло одинаково и долго. Федя кружил вокруг меня, быстрый, неутомимый, и резал, куда дотягивался. Я держал центр, поворачивался за ним всем корпусом, прикрывал топором лицо, горло, подмышки, пах — все самые уязвимые места, а остальное отдавал.

Кровь выступала и тут же подсыхала по краям порезов, рукава и штанины быстро превратились в лохмотья, намокли и липли. Жжение копилось по всему телу ровной саднящей сеткой.

Зрители у стены молчали. Марина, я заметил краем глаза, шагнула было вперед, когда на мне набралось порезов, но Виктор тронул ее за локоть, и она осталась. Со стороны это, должно быть, выглядело как избиение: один порхает и режет, другой стоит, истекает кровью и почти не отвечает.

Дух Зверя на новой своей грани сидел в голове тугим горячим комом и при каждом выпаде Феди слегка замедлял время вокруг, позволяя мне во всех подробностях рассмотреть рывок, но среагировать на него телом не было возможности. Вот только и на победу Феди это ни капли не походило.

Он, кажется, и сам не понимал, во что уперся. Он резал чисто, попадал, видел кровь, а противник не падал и даже почти не слабел. Наверняка это сбивало его не хуже пропущенного удара. На одном из заходов, проскользнув мимо и полоснув меня по боку, он сквозь зубы бросил: