Рыжая Фрея: История теорий дождя (СИ). Страница 16

Понять, что за книгу она читает, издалека не получалось, надо было встать и подойти поближе, пройти между женщиной и молодёжью, как будто направляясь в магазин детской одежды, который начинался сразу за невидимой границей кафе. Зайцева колебалась минуты две, пока женщина не опустила руку и не заёрзала на стуле, словно собираясь уйти.

К счастью, тревога была ложной, женщина осталась на месте, но Зайцева перепугалась, что упустит свой первый и, вероятно, последний шанс. В её жизни не случалось ничего подобного, она даже не надеялась никогда, что подобное вообще возможно, в смысле, допустимо законами природы или какого-нибудь бога. Поэтому Зайцева не стала доедать приторное морковное пирожное, не допила кислый кофе. Когда женщина пошевелилась, Зайцева вскочила, сгребла со стула свой холщовый рюкзак, предмет давней гордости, и пошла прямиком к женщине.

За несколько секунд пути Зайцева успела трижды принять решение относительно языка, на котором заговорит. Русский казался очевидным выбором, плюс говорить по-русски было легче, особенно если говорить о важном, как того требовала ситуация, не предусмотренная законами природы. С другой стороны, они с женщиной находились за пределами бывшего СССР, здесь было положено обращаться к людям по-иностранному, то есть хотя бы на своём вязком, скомканном английском, особенно если учесть, что она, Зайцева, явно чокнулась и что женщина сейчас окажется совершенно случайной, зарубежной, не имеющей ни к чему никакого отношения. Но, с третьей стороны, говорить по-английски было невыносимой дичью, как если бы она, Зайцева, вдруг залопотала всякие How are you? при встрече с Танюшей (Шнайдер) или даже именно с Варькой, собственной сестрой, двоюродной, с которой без тёти Иры восемь лет прожито в одной купчинской комнате с видом на пустырь, канаву, железнодорожные пути, бесконечное небо и так далее.

Повыбирать между «ты» и «вы» Зайцева уже не успела. Она остановилась в метре от женщины, спиной к молодёжи, и утратила контроль над своими глазами и речевым аппаратом, а заодно и над ногами в любимых ботинках, когда-то стоивших около 35% зарплаты. Ноги дрожали.

— Тётя Ира? — громко шепнула Зайцева, присаживаясь на свободный стул. — Тётя Ира? — Она стёрла со щёк покатившиеся слёзы. — Это же ты, да? Ты, тётя Ира?

Женщина смотрела на неё во все глаза, но не с ужасом, не с оторопью, даже не с вежливым недоумением, на которое Зайцева рассчитывала в лучшем случае. Первую пару мгновений лицо женщины светилось радостью. Радость была удивлённой, потом виноватой, потом радость исчезла, какое-то время ничего было не разобрать, но перед тем, как женщина заговорила, её лицо прояснилось, вернее, исказилось от жалости.

— Ну, само собой, Заяц, — сказала она тем самым, тётиириным голосом. — Это я, кто ж ещё. Ну, привет, Заяц.

Стол был слишком широк, чтобы через него обниматься, и женщина протянула к ней руки, нерешительно погладила её по мокрым скулам и щекам. Зайцева отпустила лямку рюкзака, и рюкзак мягко шлёпнулся на пол у её ног, а она схватила руки женщины, прижала их покрепче к своему лицу и еле удержалась от того, чтобы расцеловать пальцы женщины, слегка пахнущие моющим средством, все десять пальцев по очереди, по отдельному поцелую на каждый.

— Тётя Ира… — Зайцева не знала, что ещё говорить при нарушении законов природы. Любая реплика казалась нелепой, даже по-русски. — Ты не изменилась почти.

Это тоже было нелепо, но хотя бы искренне. Прошло семнадцать лет, в прошлый раз ей было одиннадцать, а тёте Ире двадцать девять, теперь ей было двадцать восемь, а тёте Ире сорок шесть, в глазах Зайцевой она нисколько не постарела, если не считать седых просветов в волосах. На лице, по-прежнему искажённом жалостью, почти не было косметики, лицо выглядело на свои сорок с чем-то, не меньше и не больше, и теперь, задним числом, Зайцевой казалось, что оно было таким всегда – нормальным, взрослым тётиириным лицом.

—  Ты такая большая, Заяц, — заулыбалась тётя Ира, медленно высвобождая руки, то есть отнимая их от лица Зайцевой. — Ты совсем-совсем большая. Ты, наверно, выше меня на целую голову.

Она встала и обошла столик. Зайцева встала ей навстречу. Она действительно оказалась выше тёти Иры, хотя и не на целую голову, только на половину головы. Когда они обнялись, Зайцева прижалась носом к тётиириному виску. Снаружи нос был мокрый от слёз, изнутри он был полон внезапных соплей, и Зайцева сначала хотела резко вдохнуть, чтобы не мазать висок тёти Иры соплями. Затем она передумала, сообразив, что прямо под ухом это будет слишком громко, а ещё потому, что правым глазом разглядела книгу, которую читала тётя Ира.

Книга, открытая ближе к середине, была на английском. Не новая. Время раскрасило её страницы в цвет российских почтовых бланков. Колонтитул на левой странице: A HISTORY OF THE THEORIES OF RAIN. Колонтитул на правой: STRUCTURE OF CLOUDS AND THEIR SUSPENSION. Зайцева не могла сообразить, как надо понимать слово suspension в данном контексте.

— Какую ты книжку читаешь умную… — шепнула она в тётиирино ухо.

— Это мне для диссертации, — объяснила тётя Ира, гладя её по лопатке. — Я диссертацию пишу. Понемножку… — Она медленно высвободилась из объятий Зайцевой и посмотрела ей в лицо, как будто хотела о чём-то спросить, но не решалась. — Ты… Ты есть хочешь?

Зайцева радостно помотала головой.

— Неее. В меня пирожное не влезло даже.

— Ну, всё равно. — Тётя Ира захлопнула учебник по истории теорий дождя и сунула его в потрёпанную серую сумку. — Пошли ко мне всё равно. — Она нацепила сумку на плечо. — Я недалеко совсем живу. В двух шагах от вокзала.

На улице, помимо солнца и ветра, был европейский город, полный европейских людей, которые ходили и разговаривали так, словно жизнь человека на земле была обыденным делом, а не чрезвычайной ситуацией. Их лица – от самых бледных до самых тёмных – поначалу казались одинаково блаженными и лишь постепенно распадались на знакомые категории: весёлые, усталые, деловые, беспокойные, задумчивые, растерянные, брезгливые, поднявшие забрало, пугливо отводящие взгляд. Но даже когда Зайцева разглядела эмоции на этих лицах, тётиирино лицо осталось на порядок подробней и ярче, и бесконечно ближе, и на нём читалось то, что не лезло ни в какие категории. Зайцева шла слева, молча, и поглядывала на тётю Иру, беспомощно улыбаясь, и та всякий раз улыбалась в ответ, всякий раз немножко по-другому.

Минуты три они простояли у шлагбаума, среди людей на велосипедах и без велосипедов. Мимо пронёсся двухэтажный поезд цвета стальной посуды, шлагбаум поднялся, толпа двинулась дальше, и они очутились по ту сторону железнодорожных путей, рассекавших город пополам.

Потусторонняя половина города была зеленей и тише, четырёхэтажные дома дразнились розовой, жёлтой, бордовой, изумрудной штукатуркой без единой заметной трещины, а кустистые дворы между ними выглядели так, словно в них никогда-никогда не кончалось детство, причём не чьё-то там иностранное, а именно её, зайцевское, детство в спальном районе советской застройки. Это, на первый взгляд, было нелепо, потому что дома и дворы вокруг неё ничем не напоминали Купчино, но скоро ей стало ясно, что материальное, географическое Купчино вообще ни при чём, сходство надо было искать именно в детстве, то есть у неё в голове. Ведь это у неё в голове прошлое, особенно прошлое до смерти тёти Иры, давно построилось в пёстрый, чистый квартал, утопающий в солнце и зелени. Там можно было читать, лёжа на траве. Там гранёные фонари из книжки про Маленького Принца ждали ночи в тихих переулках.

Внезапно Зайцева остановилась и схватила тётю Иру за руку.

— Заяц! — крикнула она. — Тётя Ира, смотри, заяц! Настоящий!

Он лежал задрав уши в аппетитной траве газона и смотрел на них круглым выпуклым глазом с расстояния не более десяти метров. Сначала Зайцеву поразила его упитанность, потом его невозмутимость. Он не шелохнулся, даже когда она отпустила руку тёти Иры и шагнула в его сторону, чтобы получше разглядеть.