Рыжая Фрея: История теорий дождя (СИ). Страница 10

Катла чуть не сказала именно это. И чуть не добавила: «Ты же сама себя обманываешь! Успокаиваешь сама себя!»

Ей помешал кот Шрёдингера.

Вернее, сначала в памяти промелькнуло уравнение Шрёдингера, в простейшей форме. Потом прокрутилась старая задачка на волновую функцию — она когда-то билась над этой задачкой полдня, ещё в Рейкьявике, а скорее всего даже дома, в то Рождество, когда так и не смогла дойти до Фреи. От этого воспоминания стало стыдно. Чтобы заглушить стыд, Катла ухватилась за следующую ассоциацию: портрет котёнка в суперпозиции – живого и мёртвого одновременно. Влюблённый знакомый в Орхусе однажды повесил ей такого котёнка на стену. Мол, вот он я, ни жив ни мёртв в ожидании твоего сигнала.

Конечно, котят на рисунке было двое: один сидит, улыбается, другой лежит кверху лапами. Просто одного наложили на другого, причём неумело, некрасиво. Ирис нарисовала бы в сто раз лучше.

Ирис.

«А что ты сейчас рисуешь?» — спросила Катла.

Вместо набивших оскомину чувств она послушалась котёнка Шрёдингера. Котёнок объяснил ей, что Ирис не обманывала и не говорила правду. Её слова дрожали в суперпозиции. Они становились ложью или правдой только задним числом. Например, если их назначала ложью школьная подруга. Например, если та же подруга спрашивала:

«А что ты сейчас рисуешь?»

В ответ Ирис по-заговорщицки подмигнула ей.

«То же, что и ты, — сказала она. — Вселенную. Только не всю, а немножко. Маааленький кусочек Вселенной. Который видно отсюда, без телескопа».

— В том июле Катла прожила у родителей девятнадцать дней. Каждый день был похож на предыдущий, и каждый был счастливей предыдущего.

Она просыпалась рано, чтобы успеть поваляться в кровати с фантастикой, двадцать раз перечитанной ещё в средней школе. После завтрака помогала родителям. После обеда седлала коня.

Мауни болел и сильно сдал за последние месяцы. Катла навещала его, виновато гладила, просила прощения, но на прогулки брала его сына, Сокки. Шестилетний Сокки был рассеян и немного упрям – в мать, своенравную каштановую Бирту. К счастью, от отца ему достались не только серебристые чулки, но и всё добродушие. Куда бы Катла ни заводила его, сколько бы ни заставляла карабкаться в гору и неуклюже сползать обратно, он не держал зла.

Ближе к вечеру она снова помогала родителям, читала или шла к Ирис – сидеть, прихлёбывая дешёвое вино прямо из коробки, и смотреть, как подруга рисует. Ирис и раньше рисовала так, что хотелось смотреть, но именно в то лето, первый и последний раз в жизни, у неё без конца получалось что-то совсем гениальное.

Катла даже не думала, что картины бывают такими гениальными. Тем более, картины, нарисованные так быстро. Ирис фотографировала окрестности и жителей посёлка, оставляла от снимков одни линии, переносила линии на холст и раскрашивала всё заново, добавляя тут и там непонятные предметы и неясных существ. Она даже не пыталась объяснить, что это за предметы и что за существа, но гениальность была в том, что все они оказывались на своих местах. Стоило только сравнить законченную картину с исходной фотографией, чтобы увидеть: именно в этих местах на снимке не хватало чего-то странного.

Каждый день казался бесконечным и пролетал за одно мгновение, потому что в нём было всё это и трудная задача в придачу. Катла не умела быть до конца счастливой без трудной задачи. Неважно какой задачи. Лишь бы решаемой. На худой конец – нерешаемой.

Задача о пропаже Сигмюндюра казалась решаемой. Поставленный вопрос точно имел ответ, причём ровно один. Когда подвыпивший Сигмюндюр вышел из машины в ночь последнего снегопада, что-то случилось. У этого события (Катла сразу окрестила его буквой S, в честь исчезнувшего) не было вариантов. Во всяком случае, не в этой вселенной.

Казалось, нужно просто собрать как можно больше данных. Выдвинуть кучу гипотез. Опровергнуть те, которые опровергнутся. Сделать выводы из того, что не опроверглось: «Если S — это A, Сигмюндюра следует искать в точке B». Потом сообщить заинтересованным лицам, уехать в Беркли и ждать, какой вывод подтвердится.

По крайней мере, так обычно решались задачи про то, что случалось в космосе и оставляло следы на небе.

Если бы Катла однажды прошла курс философии науки, который советовал любимый профессор, она бы помнила, что люди – не звёзды. В их поведении слишком много скрытых переменных. Любая формула – бесполезное упрощение. Но Катла не выбрала тот курс. Она как будто знала, что освоит материал позже, в поисках Сигмюндюра, за девятнадцать июльских дней.

В первые дни она наивно боялась, что ей не хватит данных. В конце концов, у неё было так мало времени. Охота на S была игрой, случайным ребусом для полноты каникул. Катла не собиралась разгадывать его дольше, чем позволяли условия счастья.

Она боялась напрасно. Данные оказались доступней доступного. Загадочное исчезновение у Скагафьорда наделало много шума. Даже в теленовостях из Рейкьявика иногда мелькали сводки о ходе следствия, а на севере поиски Сигмюндюра вообще оставались главным событием года. «Викюдагюр» завёл отдельную рубрику под заголовком «Где Сигмюндюр?». На сайте газеты рубрика обновлялась не реже двух раз в неделю.

Масса информации, местами притянутой к делу за необыкновенно длинные уши, нашлась в блоге «Последняя тайна Сигмюндюра» (какие тайны водились за ним раньше, Катла так и не поняла). Блог вёл Рунар, младший сын Сигмюндюра. Рунар повредил позвоночник на стройке в Рейкьявике и жил на пенсию по инвалидности. За два месяца он написал десятки длинных постов, не считая подробной биографии отца, оформленной отдельным разделом. На одно только чтение всего этого у Катлы ушёл целый вечер.

Впрочем, даже если бы у неё была безнадёжная дислексия, если бы она совсем не могла читать, жители посёлка и так рассказали бы ей любые данные. Ирис, поглощённая рисованием и неозвученными мыслями, была островком равнодушия в море энтузиазма. Стоило разговориться с кем угодно на улице, и беседа сводилась к Сигмюндюру сама. Казалось, весь посёлок – от родителей Катлы до младших школьников – уже проделал работу, которой она занималась теперь. Каждый держал наготове свой хит-парад гипотез.

Катла внимательно слушала всех.

Дважды она заходила в гости к Рунару. Оба раза чувствовала себя неловко. Она видела, что её визиты – событие для Рунара. Он неумело прятал воодушевление за ворчливым тоном и хмурой физиономией. При этом его голос то и дело срывался от волнения, а руки жестикулировали слишком нервно, словно у иностранца. Когда говорила Катла, он полировал ладонями ручки инвалидного кресла. Без конца предлагал кофе, хотя перед Катлой уже стояла огромная кружка-термос.

Особенно неловко – неловко почти до слёз – было, когда он старательно употреблял солидные слова из учебников или ни с того ни с сего говорил что-нибудь по-английски. У Катлы всё сжималось внутри. Она видела себя его глазами: молодую, здоровую женщину, которая пятнадцать лет назад была маленькой девочкой и крутилась у него под ногами, тогда ещё живыми, а теперь снизошла в родной посёлок по дороге из Орхуса в Беркли. Она хотела объяснить, что всё не так, на самом деле всё совсем не так, но понимала, что это невозможно, и только бесперебойно строчила в блокноте, стараясь показать Рунару, насколько ей интересно.

При всём уважении к науке, Рунар увлекался паранормальными явлениями.

«Нельзя сбрасывать со счетов скрытых существ, — сказал он Катле с некоторым вызовом. — Эльфов, троллей – не важно, как их обзывать. Они могут быть причастны».

«Да-да, я читала у тебя в блоге», — закивала Катла.

«Против этой гипотезы нет априорных доводов», — подчеркнул Рунар, невольно повышая голос.

«Абсолютно согласна», — ещё раз кивнула Катла.

«Эльфийский след» с отрывом побеждал в интернет-опросах. Общество «Друзья лавы» уже обратилось к «сокрытому миру» с открытой петицией об освобождении Сигмюндюра. Ясновидящая Эрла Йоунсдоттир из Дальвика рассказала каналу N4, что Сигмюндюр исправно выходит на связь. С ним всё в порядке, заверила она телезрителей. Он вернул себе молодость и подумывает о свадьбе с эльфийкой.