"Фантастика 2026-124". Компиляция. Книги 1-32 (СИ). Страница 7

— А теперь? — подсказала я. — А теперь думаю: пусть бы и дальше так дурила. Отец хмыкнул. Мора улыбнулась. Тим захихикал, а Рута, не поняв шутки, на всякий случай показала Ивену язык. Я сделала ещё глоток отвара и спрятала улыбку в миску. Это был, наверное, лучший комплимент в моей жизни. Не за диссертацию, не за сорт пшеницы, не за урожайность. За то, что я сделала их жизнь чуть-чуть светлее. — Завтра, — сказала я, — будем думать, как раздобыть серп. Ивен поперхнулся отваром. — Ты не устала? — Устала, — честно сказала я. — Но до зимы ещё много дел. Отец покачал головой, но ничего не сказал. Кажется, он уже понял, что спорить со мной бесполезно. Ночью, когда все уснули, я долго лежала с открытыми глазами и слушала, как шуршит за стеной невидимый квартирант. Сегодня он был особенно активен — возился, перебегал, что-то попискивал. Я прислушивалась к этому звуку и думала: может, это не мышь. Может, это кто-то другой, кто следит за нами и ждёт подходящего момента, чтобы показаться. — Ну что, — прошептала я в темноту, — тебе тоже нравится чистота? Шорох затих на секунду, а потом раздался снова — прямо над моим ухом. Я даже дыхание затаила. Но никто не появился. Только тихое, почти мурлыкающее шуршание, похожее на довольное урчание кота. Я улыбнулась, закрыла глаза и провалилась в сон — глубокий, спокойный, без сновидений.

Глава 5.

Идея с лаптями не давала мне покоя с того самого дня, как я впервые вышла во двор босиком и поняла, что это навсегда. То есть не навсегда — я собиралась с этим что-то сделать, — но пока мои пятки служили единственной обувью, и с каждым днём они становились всё более похожими на наждачную бумагу. А по утрам, когда я спускала ноги на ледяной земляной пол, пальцы и вовсе отказывались сгибаться. За завтраком я объявила: — Сегодня идём в лес. За лыком. — За каким ещё лыком? — Ивен, как обычно, отреагировал первым. Он сидел на лавке и хлебал свою кашу с таким видом, будто она лично его оскорбила. — За липовым, — сказала я. — Лапти плести. Надоело босиком по грязи шлёпать. Зима придёт — что делать будем? Портянки к пяткам примораживать? — Лапти? — Тим аж подпрыгнул, едва не опрокинув миску. — Настоящие лапти? Как у кузнеца? — Как у кузнеца, только лучше, — пообещала я. — У кузнеца они покупные, за деньги. А у нас будут свои. Бесплатные. Слово «бесплатные» в нашем доме обладало магической силой. Даже Мора перестала жевать и задумчиво посмотрела на свои ноги — босые, с потрескавшимися пятками и синими прожилками вен. Ивен хмыкнул, но промолчал. А Тим уже скакал вокруг стола и требовал, чтобы его взяли в лес немедленно. — Тим, сядь, — сказала я. — Доешь сначала. И оденься потеплее. В лесу уже холодно. После завтрака мы собрались. Я взяла корзину, нож и моток старой верёвки — пригодится связывать лыко. Ивен пошёл с нами, хотя и делал вид, что ему это не слишком интересно. Но я заметила, как он посмотрел на свои босые ноги перед выходом и нахмурился. Видимо, идея с обувью задела и его. Лес встретил нас запахом мокрой коры и хвои. Под ногами пружинил ковёр из опавшей листвы и мха — я ступала босиком и каждой клеточкой кожи ощущала, как земля с каждым днём становится холоднее. Скоро, совсем скоро этот мох начнёт промерзать по утрам, а потом и вовсе скроется под снегом. При мысли о снеге мне стало зябко. Нет, с обувью нужно решать сейчас.— Где твои липы? — спросил Ивен, продираясь через кусты. — У ручья, — сказала я. — Я в прошлый раз заметила. Молодые, с гладкой корой. Нам такие и нужны. Ручей мы нашли по звуку — он журчал где-то слева, негромко и уютно. Липы и правда росли у самой воды — несколько стройных стволиков, толщиной в руку, с нежной зеленовато-серой корой. Я подошла ближе и потрогала ствол. Кора была гладкой, ещё не огрубевшей, с едва заметными чечевичками. То, что надо. — Смотрите, — сказала я, присаживаясь на поваленное бревно. Тим и Ивен встали рядом. — Сначала срезаем стволик. Не толще моей руки. Слишком толстый не берите — кора на нём уже жёсткая, лыко будет ломким. Ивен вытащил отцовский нож и срезал первый стволик — аккуратно, под корень, чтобы не повредить остальные. Потом второй, третий. Тим стоял рядом и подавал срезанные прутья мне. — Дальше — самое важное, — сказала я. — Нам нужен внутренний слой коры. Внешний — тёмный и грубый — мы соскребём. А внутренний — вот этот, светлый и волокнистый — это и есть лыко. Из него плетут. Я взяла стволик и ножом сделала продольный надрез — неглубокий, ровный, от верхушки до комля. Потом аккуратно поддела кору лезвием, отделяя её от древесины. Липовый сок выступил мелкими капельками, и в воздухе поплыл свежий, сладковатый запах — совсем не похожий на запах дерева. Он напоминал что-то цветочное, с лёгкой горчинкой. — Кора отходит хорошо, — сказала я. — Потому что лето. Весной было бы ещё легче, но и сейчас неплохо. Я сняла кору длинной полосой, стараясь не порвать. Потом показала, как соскребать внешний слой ножом. Он сходил легко, оставляя под собой гладкую, светло-жёлтую поверхность. Я провела по ней пальцем — мягкая, волокнистая, чуть влажная. То самое лыко. — Теперь попробуйте сами, — сказала я и протянула нож Ивену.Ивен взялся за дело молча и сосредоточенно. Первая полоса у него порвалась на середине, и он выругался сквозь зубы. Я показала ещё раз — как держать нож, под каким углом резать, как поддевать кору. Вторая полоса вышла лучше. Третья — совсем ровной. Тим тоже захотел попробовать. Я дала ему самый маленький стволик и свой нож — отец наточил его специально для мелкой работы. Мальчишка пыхтел, сопел, три раза чуть не порезался, но в итоге снял кривоватую, но вполне пригодную полоску и радостно замахал ею над головой. — Я сделал! Верба, смотри, я сделал! — Молодец, — сказала я искренне. — Теперь ещё пару таких же — и будешь главным по лыку. — А можно я буду главным по лыку? — обрадовался Тим. — Будешь, — пообещала я. — Но сначала нужно набрать на всех. Мы просидели у ручья часа три, наверное. Срезали стволики, снимали кору, соскребали внешний слой. Пальцы у меня стали липкими от сока, под ногти набилась кора, ладони пропахли сладким липовым духом. Тим перемазался так, что стал похож на маленького лешего, но был совершенно счастлив. Ивен работал молча, но я заметила, что он уже не хмурится, а увлечён.Когда мотков набралось на целую корзину — пухлых, пахнущих летом, — мы двинулись домой. По дороге, как всегда, я краем глаза высматривала грибы и ягоды, но сегодня главной добычей было лыко. Мы шли, и каждый представлял себе будущие лапти. Даже Ивен, кажется, размечтался. Дома меня ждал самый ответственный этап. Лыко нельзя пускать в работу сразу — оно слишком влажное и может потом потрескаться или, наоборот, сесть и деформироваться. Его нужно подготовить: вымочить, просушить и снова размочить перед самым плетением. Я разложила лыко на чистой мешковине во дворе и объяснила домашним, что мы будем делать. — Сначала мы его замочим в холодной воде, — сказала я. — На несколько часов. Оно станет мягче и эластичнее. Потом высушим в тени, но не до конца — пусть останется чуть влажным. И тогда можно плести. — А зачем сушить, если потом снова мочить? — спросил Тим. — Чтобы кора не гнила, — объяснила я. — Если сразу плести из сырого, лапти быстро расползутся. А если высушить и потом размочить — они будут крепче. — Откуда ты всё знаешь? — спросил Ивен. — Горячка, — сказала я с самым загадочным видом. Ивен закатил глаза, но больше вопросов не задавал. Мы наполнили старую кадушку холодной водой из ручья и погрузили туда лыко, свёрнутое в мотки. Вода сразу помутнела, пошла мелкими пузырьками. Лыко лежало в воде, как живые водоросли, и от него поднимался тот самый сладковатый запах, который теперь ассоциировался у меня с лесом.Я оставила его отмокать до вечера, а сама занялась другими делами — помогла Мора с обедом, перебрала травы, подшила Тимову рубаху. Но мысли всё время возвращались к лаптям. Я представляла, как мы все — отец, мать, дети — будем ходить в новой обуви, и от этой мысли становилось тепло. К вечеру я слила воду и разложила лыко сушиться в тени, под навесом у сарая. Оно стало мягким, податливым, почти бархатистым на ощупь. Я провела пальцем по волокнам — они гнулись, но не ломались. Идеальное состояние. — Завтра начинаем плести, — объявила я за ужином. — Все? — спросил Тим. — Все, — подтвердила я. — Кто хочет себе лапти — тот помогает. Кто не хочет — ходит босиком. Желающих ходить босиком не оказалось. На следующее утро я проснулась с первыми лучами солнца. Мне не терпелось начать. Лыко за ночь подсохло, но ещё оставалось гибким — я специально занесла мотки в дом, чтобы они не пересохли на холодном воздухе. Пока все завтракали, я уже раскладывала инструменты: нож, деревянную колодку, которую отец вырезал для меня накануне вечером (я показала ему, какую форму сделать, и он справился за час — золотые руки у человека), и пучки лыка.— Смотрите, — сказала я, когда семья собралась вокруг меня полукругом. — Буду показывать, как плести. Запоминайте. Потом каждый сплетёт себе сам. — Я не смогу, — сразу сказала Мора. — У меня руки не для такой тонкой работы. — У тебя руки кормят семью, — отрезала я. — Справятся и с лыком. Тут главное — начать. Я взяла пять полос лыка и разложила их веером на коленях. — Это прямое плетение, в пять лык, — начала я. — Самое простое. Сначала делаем подошву. Кладём две полосы крест-накрест, вот так... Я показывала медленно, комментируя каждое движение. Как перекрещивать полосы, как затягивать, чтобы не было щелей, как наращивать лыко, когда полоса заканчивается (просто накладываешь новую внахлёст и заплетаешь дальше). Как загибать края, чтобы получился бортик. Как формировать пятку — самую сложную часть. Пальцы сначала не слушались. Я привыкла к клавиатуре и секатору, а не к плетению. Но постепенно движения стали увереннее. Лыко скользило в руках, перекрещивалось, затягивалось — и на глазах у изумлённой семьи рождался лапоть. — Ух ты, — выдохнул Тим. — Прямо как настоящий. — Он и есть настоящий, — сказала я, не отрываясь от работы. Первый лапоть вышел не идеальным — чуть кривоватым, с неровным краем, — но лаптем. Я примерила его на свою ногу, затянула оборы — и прошлась по комнате. Жёстко, но удобно. Нога не скользила по земляному полу, и главное — не мёрзла. — Теперь второй, — сказала я. — Пара должна быть парой. Второй лапоть пошёл быстрее. Я уже набила руку, и работа спорилась. К полудню у меня была готова первая пара. Я поставила её посреди комнаты, и все столпились вокруг, разглядывая обувь так, будто это были королевские туфли.— Теперь ваша очередь, — сказала я. Первым вызвался Тим. Я усадила его рядом и начала показывать заново, теперь уже медленнее. Он путал полосы, затягивал слишком туго или слишком слабо, лыко рвалось у него в руках, но я терпеливо поправляла. Ивен стоял рядом и смотрел с таким видом, будто запоминал каждое движение. Мора присела на лавку и наблюдала, сложив руки на коленях, — но я видела, как она шевелит пальцами, повторяя мои движения. Через час Тим сплёл свою первую подошву. Кривую, с дыркой посередине, но подошву. Он поднял её над головой и закричал: — Я сделал! Я сам сделал! — Молодец, — сказала я. — Теперь расплетай и делай заново. — Почему расплетай? — он чуть не заплакал. — Потому что с дыркой ходить будешь, — объяснила я. — Первый раз всегда для тренировки. Расплетай и начинай снова. Второй раз получится лучше. Тим всхлипнул, но послушался. И правда — вторая подошва у него вышла уже ровнее. Третья — ещё лучше. К вечеру у него была готова одна пара — маленькая, чуть косоватая, но вполне пригодная для ходьбы. Он немедленно надел лапти и отказался снимать их даже за ужином. Ивен сел за работу вечером. Он не любил, когда на него смотрят, поэтому я отошла в сторонку и только изредка подсказывала. Он работал молча, сосредоточенно, и к ночи у него была готова одна пара — ровная, крепкая, почти без изъянов. Я посмотрела на его работу и честно сказала: — У тебя лучше, чем у меня. Ивен ничего не ответил, но уголок рта у него дрогнул вверх. На следующий день Мора тоже села за лыко. Она долго не решалась, отмахивалась — «не умею», «руки не те», — но когда я положила перед ней пучок лыка и сказала: «Ты же нас всех кормишь, неужели с лаптями не справишься?», она сдалась. Работала она медленно, но очень аккуратно. К вечеру у неё была готова пара лаптей — и, кажется, она сама не верила, что сделала их своими руками. — Это я? — спросила она, разглядывая лапти. — Ты, — подтвердила я. — Теперь носи. Она покачала головой, но лапти взяла бережно, как драгоценность.Рута и Лиска тоже не остались без дела. Лиска сплела себе маленькие лапоточки, хотя и запуталась в полосах, а я помогла ей распутать. Рута, которой было всего пять, просто сидела рядом и подавала лыко — она была слишком мала для плетения, но очень гордилась, что помогает. К концу второго дня у нас была готова обувь на всех. Шесть пар лаптей — разных размеров, разной кривизны, но все настоящие, крепкие, пахнущие липой и нашими руками. Отец, которому лапти были, в общем-то, без надобности, тоже попросил сплести ему пару — «на память», как он сказал. Я сплела. Вечером мы сидели у очага и примеряли обновки. Тим расхаживал по комнате и громко топал, проверяя, выдержат ли лапти его беготню. Ивен сидел и молча разглядывал свою работу, и по его лицу было видно, что он горд — по-настоящему горд, хотя и не скажет этого вслух. Мора ходила в новых лаптях по кухне и качала головой, всё ещё не веря, что сама сплела их. — Как у людей теперь, — сказала она тихо. — Как у людей, — подтвердила я. А потом я посмотрела на свои ноги — обутые, наконец-то обутые, — и почувствовала, как внутри разливается тепло. Мы сами, своими руками, из того, что дал нам лес, сделали себе обувь. Без денег, без рынка, без чужой помощи. Это было маленькое чудо. И одновременно — не чудо, а результат терпения и работы. — Верба, — позвал Тим, который уже устроился на лежанке, но ещё не снял лапти. — А завтра что будем делать? — Завтра, — сказала я, — будем думать об огороде. Ивен встрепенулся.— Огород? Там же всё заросло. — Значит, будем расчищать, — сказала я. — Но это завтра. А сегодня — спите в новых лаптях. — В лаптях не спят, — засмеялась Мора. — В наших лаптях спят, — возразил Тим и демонстративно натянул одеяло на обутые ноги. Я рассмеялась и задула лучину. Ночью я долго лежала и слушала, как шуршит за стеной наш невидимый квартирант. Сегодня он был особенно активен — возился, попискивал, как будто тоже хотел примерить обновку. — И тебе сплету, — прошептала я. — Маленькие. Будет у тебя своя пара. Шорох на секунду затих, а потом раздался снова — довольный, почти мурлыкающий. Я закрыла глаза и уснула.