"Фантастика 2026-124". Компиляция. Книги 1-32 (СИ). Страница 18

Глава16.

Осенью наш двор стал местом, куда вся Ольховка ходила как на праздник. У южной стены дома, там, где солнце припекало с утра до вечера и куда не доставал холодный ветер с леса, выросли три диковины. Я пересадила их из горшков ещё в начале лета, когда корни оплели земляной ком и стало ясно: им тесно на подоконнике, им нужна настоящая почва, простор и небо. Каждое утро я выходила к ним босиком, становилась на тёплую землю и клала ладони на листья. Дар тёк из меня, как вода из родника, — спокойно, ровно, без усилий. Усиление роста, защита от болезней, тепло, которое я собирала в груди и отдавала корням. Растения отвечали благодарностью — я чувствовала её как тихое гудение, как ответное тепло, которое поднималось из земли и грело ступни. Первой поднялась пальма с бананами. Её огромные листья, глянцевые и прохладные на ощупь, развернулись веером — каждый лист был длиной с меня, а когда ветер шевелил их, они шуршали, как шёлк. Из сердцевины вылез цветок — толстый, фиолетовый, кожистый, похожий на диковинного зверя, который решил поселиться у нас во дворе. Мора, увидев его впервые, выронила корзину с бельём и перекрестилась. — Верба, ты уверена, что это не ядовито? — спросила она шёпотом, не сводя глаз с цветка.— Уверена, — ответила я, хотя сама смотрела на него с замиранием сердца. — А если оно ночью в дом заползёт? — Оно не ползает, Мора. Оно растёт. — Ну да, — она покачала головой и подобрала корзину. — Растёт оно. Как всё у тебя — растёт. Через несколько дней цветок начал раскрываться: его чешуи отгибались одна за другой, и под каждой обнаруживались крошечные зелёные пальчики — будущие бананы. Они росли гроздью, тяжелели, наливались, желтели. Я каждый день подходила к пальме, клала руки на ствол и просила землю отдать им всё, что у неё есть. И земля отдавала. Когда первый банан созрел и я сняла его с грозди, вся семья собралась вокруг. Плод был ярко-жёлтый, с коричневыми крапинками, и пах чем-то нездешним — сладким, тёплым, как летний вечер в далёких южных краях. Я надрезала кожуру ножом, она отошла легко, и бледно-жёлтая мякоть блеснула на солнце. — Оно жёлтое внутри, — выдохнул Тим. — Как масло. — Как крем, — поправила Рута и потянулась пальцем. Я дала ей откусить первой. Она пожевала, замерла, потом открыла глаза — и они были круглыми, как плошки. — Ну? — не выдержал Тим. — Что? Вкусно? — Как крем, — повторила Рута шёпотом. — Только фрукт. Это самый вкусный фрукт в мире. — Ты кроме яблок ничего не ела, — заметил Ивен. — И всё равно самый вкусный. С тех пор бананы у нас называли «крем-фрукт». Тим, распробовав, потребовал, чтобы я выдавала ему по одному в день, и страшно возмущался, когда я отказывала.Рядом с пальмой плелась лиана киви. Я сделала для неё решётку из ивовых прутьев, и она оплела её так густо, что получилась живая стена — мохнатая, тёмно-зелёная, с коричневыми пушистыми плодами, которые свисали гроздьями. На ощупь они были мягкими, как котята, и Тим, который первым рискнул попробовать, долго вертел киви в руках, не решаясь укусить. — Оно мохнатое, — сказал он с сомнением. — Как гусеница. — Ты гусениц ел? — удивился Ивен. — Нет, но если бы ел, они были бы такие. Верба, а внутрь точно можно? Я разрезала плод пополам. Изумрудная мякоть с чёрными точками семян блеснула на солнце, и Тим замер с открытым ртом. — Оно зелёное! — заорал он. — Разве такое бывает? Фрукт не может быть зелёным! — Может, — сказала я и сунула ему в рот кусочек. Он зажмурился, замер, а потом выдохнул так, будто пробовал запретное лакомство: — Сладкое... Как мёд, только трава. И кисленькое чуть-чуть. Оно щиплется! — Не щиплется, а кислит, — поправила я. — Пусть щиплится, — решил Тим. — Мне нравится. Дай ещё! Апельсиновое деревце росло в кадке у крыльца. Я заносила его в дом на ночь — боялась, что заморозки ударят раньше срока, — а днём выставляла на солнце. Оно зацвело белыми цветами, маленькими, но такими пахучими, что запах чувствовался за несколько домов. Соседи специально приходили постоять рядом и вдохнуть этот сладкий, одуряющий аромат. Берта говорила, что от него голова кружится, как от молодого вина. Старый Гарм, который вообще-то цветами не интересовался, явился однажды с кружкой и попросил «понюхать для здоровья». Потом завязались плоды — три оранжевых шара, которые медленно, упрямо наливались соком. Когда первый апельсин созрел, я сняла его с ветки, и он был тёплым от солнца, гладким, блестящим, как лакированный. Я разрезала его на шесть долек — по числу тех, кто стоял вокруг, затаив дыхание. Мора взяла свою дольку, положила в рот и зажмурилась. По щеке у неё потекла слеза.— Мора? — испугалась Рута. — Ты чего? — Это вкус солнца, — сказала она тихо. — Я никогда не думала, что солнце можно есть. Отец держал дольку во рту долго, не жуя, а потом кивнул: — Теперь я знаю, ради чего стоит жить. Ивен только хмыкнул, но я заметила, что он потом целый день ходил вокруг апельсинового деревца и разглядывал оставшиеся два плода так, будто они были золотыми. Четвёртое растение — то самое, неведомое, с серебристыми листьями и запахом лимона с мятой — я пересадила в отдельный горшок. Оно не дало плодов, но листья его оказались удивительными в отваре. Мы назвали его «лимонная мята», и Мора добавляла её в чай, который теперь пили каждый вечер. Старые яблони и груши, которые я вылечила, дали такой урожай, какого не видели, наверное, никогда. Ветки гнулись под тяжестью плодов — яблоки краснобокие, наливные, с прозрачной кожицей, сквозь которую просвечивала мякоть. Груши медовые, истекающие соком, — их ели прямо у дерева, наклонившись, чтобы сок капал на траву, а не на рубаху. Мы собирали их корзинами, сушили на зиму, мочили в кадках, давили сок. Огород тоже не подвёл. Помидоры, огурцы, капуста, репа, лук, горох — всего набралось столько, что мы едва успевали собирать. Телега, которую мы грузили для соседей, ломилась от овощей, и я, глядя на неё, думала: вот он, достаток. Настоящий, трудовой, честный. Соседи начали приходить на следующий день после того, как Тим растрезвонил по всей деревне про «крем-фрукт» и «мохнатый мёд». Первой явилась Берта — она топталась у калитки, мяла край передника и делала вид, что просто мимо проходила. — Верба, — сказала она наконец, — а это... ну, то, зелёное... можно попробовать? Хоть кусочек? Я заплачу. — Заплатишь, когда попробуешь, — сказала я и разрезала для неё киви. Берта жевала, зажмурившись, а потом вдруг рассмеялась. — Это ж надо! — сказала она. — В Ольховке — и такое. Дай одно, я мужу покажу. Он скажет, что я пьяная, а я ему — нет, гляди, вот оно, мохнатое! За киви она отдала медяк и ушла, прижимая плод к груди, как сокровище.Следом пришёл старый Гарм. Он долго ходил вокруг пальмы, разглядывал бананы, нюхал апельсиновые цветы, качал головой. — Я думал, меня уже ничем не удивить, — сказал он наконец. — Войну прошёл, двух жён пережил. А тут — банан. Дай попробовать. Я дала ему кусочек. Он пожевал, задумался и сказал: — Вкусно. Но странно. Как будто ешь облако. — Облако не едят, — заметил Тим. — Значит, теперь едят, — отрезал Гарм и купил банан. К концу недели вся деревня знала: у друидки из Ольховки есть фрукты, которых никто никогда не видел. Приходили пробовать, покупать, просто поглазеть. Я ставила корзину с киви и бананами у калитки, и к вечеру она пустела. Овощи тоже брали охотно — наши помидоры и огурцы были крупнее и слаще, чем у других, и соседи уже знали, что это не просто удача, а дар. Платили кто медяками, кто яйцами, кто мукой. Так мы наторговали на целую серебрушку ещё до ярмарки. Но главная ярмарка ждала нас в Белом Броде. Последняя перед зимой, самая большая. Мы готовились к ней неделю: Ивен коптил рыбу — щук, лещей, плотвичек, — и мы укладывали её в короба, переложенные крапивой. Я собирала травяные сборы, перебирала сушёные яблоки и груши, раскладывала по горшочкам апельсины, бананы и киви — то, что осталось после деревенской продажи. Отец резал ложки и миски с узорами, Тим нанизывал сушёные грибы на нитки. Телегу грузили втроём. Она была полна до краёв, и когда мы выехали на тракт, я оглянулась на неё и подумала: ещё год назад мы везли на ярмарку жалкие остатки того, что смогли наскрести. А теперь — целое богатство. В Белом Броде мы встали на своём обычном месте, под дубом у колодца. Я разложила фрукты на виду, и вокруг нашей телеги сразу собралась толпа. Такого ажиотажа я ещё не видела. — Что это? — спросил дородный купец в меховой безрукавке, показывая пальцем на киви. — Южный фрукт, — сказала я. — Называется киви. Хотите попробовать? — Оно мохнатое, — заметил купец с сомнением. — Как крыса. Его едят или им пугают? — Едят, — я разрезала плод и протянула ему дольку.Он попробовал — и замер с открытым ртом. Потом полез в кошель. Цены я назначила высокие, потому что товар был единственным на всю ярмарку. За киви — три медяка. За банан — два. За апельсин — серебрушка. Люди ахали, отходили, качали головами, возвращались. Пробовали бесплатные кусочки, облизывались, вздыхали и наконец начинали покупать. По одному плоду, по два — осторожно, словно боялись, что я сейчас передумаю. — А если не понравится? — спросила молодая женщина, разглядывая банан. — Тогда вернёте, — сказала я. — Но вы попробуйте сначала. Она попробовала — и банан был немедленно куплен. К полудню по ярмарке разнёсся слух, что у друидки из Ольховки есть фрукты, которых не найти больше нигде. Народ повалил валом. Богатые купцы брали сразу по несколько штук — для дома, для перепродажи, для подарков. Один ювелир купил апельсин за две серебрушки и сказал, что оправит его в серебро и подарит жене. Крестьяне попроще брали киви — на пробу, на угощение детям. Копчёную рыбу смели за час — тот самый купец, что купил первый апельсин, попробовал леща и тут же заказал всю корзину. К вечеру телега опустела. Я сидела на мешках, пересчитывала деньги, и руки у меня дрожали. Двадцать серебрушек и горсть медяков. Никогда в жизни наша семья не держала таких денег. — Это всё? — спросил Тим, заглядывая в плошку. — Мы богатые? — Мы заработали, — сказала я. — А теперь будем тратить. Первым делом — одежда. На зиму. Море я выбрала шубу из овчины, длинную, до пят, с капюшоном на меху, — она сразу зарылась в неё лицом и долго стояла так, вдыхая запах новой кожи. Отцу — тулуп на волчьем меху, крытый серым сукном: он провёл ладонью по воротнику и молча кивнул, но я видела, как дрогнул его подбородок. Ивену и себе — по тёплой куртке с овчинной подкладкой. Тиму, Руте и Лиске — полушубки, крытые синим сукном, и сапоги из дублёной кожи на меху. Вся семья оделась так, как не одевалась никогда. Потом — корова. Я мечтала о ней давно. Мы выбрали молодую, рыжую, с белой звездой на лбу и спокойными, влажными глазами. Она пахла молоком и сеном, и когда я положила ладонь ей на бок, то почувствовала ровное, сильное тепло — как от печи. Три серебрушки — и она наша. Мора, увидев её, заплакала, гладила ей морду и шептала: «Кормилица наша». Остаток денег потратили на припасы: соль, муку, мёд, гвозди, нитки, тёплые одеяла, новый чугунок, запасные лемеха для мотыги. А к зиме нам поставили сарай. Олдвин, который помнил, как я вылечила ему грудь и спасла общинное поле, прислал своих сыновей и ещё троих мужиков. Они работали четыре дня — рубили, пилили, ставили сруб, крыли крышу тёсом. Отец руководил, сидя на своей тележке, и его голос звучал по-командирски, как в молодости. К концу четвёртого дня сарай стоял — просторный, с двумя стойлами, с сеновалом и крепкой дверью.Сено мы накосили заранее — Ивен и я ездили на дальний луг с новой косой, и на нашем сеновале теперь лежали душистые, ещё пахнущие летом валки. Корова зашла в стойло, осмотрелась, понюхала стену и одобрительно замычала. Коза, которую мы тоже переселили в сарай, отнеслась к соседке с подозрением, но быстро привыкла. А потом пришла зима. Настоящая — с высокими сугробами, с морозным солнцем и скрипом снега под сапогами. Дом наш теперь был тёплым: мы забили щели мхом, повесили новые одеяла на двери, топили печь каждый день. В сарае мычала корова и блеяла коза, на насесте сидели куры, петух орал уже не в шесть, а в семь — милостиво, по-зимнему. В доме пахло печным дымом, сушёными травами и яблоками. Долгими вечерами мы сидели у огня: Мора пряла, отец резал ложки, Ивен чинил сеть, Тим с Рутой учили буквы. А я смотрела на спящие горшки с семенами сахарной свёклы и думала о том, что весной мы посадим их. И всё начнётся заново.