Восхождение Морна. Том 4 (СИ). Страница 6

Надежда развернулась и пошла к лестнице, и рубашка Марека тут же сползла с плеча, обнажив влажную от пота кожу и лямку той самой майки, которая была источником всех моих утренних страданий. Я в очередной раз перевёл взгляд на амбарную книгу, потому что героизм, как выяснилось, требовал не только храбрости, но и ежедневной практики.

Надо будет всё-таки что-то придумать с этой жарой. Соорудить ей на второй этаж какой-нибудь вентилятор, или магический охладитель, или хотя бы уговорить открывать окна почаще. А ещё лучше — магический замок, который не открывается, если ты без штанов.

Потому что так дальше продолжаться точно не может.

Это я такой выдержанный и спокойный, две жизни прожил, всякого навидался, а и то приходится себя контролировать по десять раз на дню. Ходоки же, которые сюда таскаются каждый день за зельями и припарками, подобным самообладанием точно не обладают, и им совершенно не нужно видеть Надежду в том виде, в каком она тут сегодня разгуливала.

Колокольчик над дверью звякнул, впуская в лавку волну горячего воздуха с улицы и первого клиента за сегодня.

Мужик был приземистый и широкий, из тех, кого природа лепила для тяжёлой работы, а жизнь потом долго и старательно обтёсывала, пока не получилось то, что стояло сейчас передо мной. Перебитый нос, свёрнутый влево и явно сросшийся без участия лекаря, уши, которые повидали больше кулаков, чем подушек, и взгляд, в котором читалась непоколебимая уверенность в собственной хитрости.

Такие всегда думают, что они умнее всех вокруг. И такие всегда ошибаются, хотя признают это обычно слишком поздно.

Он подошёл к прилавку, положил передо мной связку когтей, перетянутых бечёвкой, и уставился с выражением честнейшего человека во всей Империи, которому нечего скрывать и который никогда в жизни никого не обманывал.

— Когти виверны, — объявил он веско, как будто представлял меня герцогу на приёме. — Третий порог. Три дня выслеживали, еле завалили.

Я взял один коготь из связки и покрутил в пальцах, разглядывая на свет. Увесистый, с ладонь длиной, жёлто-серый, с бороздками от старых сколов у основания. На вид вполне приличный товар, если не знать, куда смотреть.

Дар сработал мгновенно, привычно, как дыхание, выдавая информацию прямо в сознание. Костная ткань, плотность ниже нормы, структура пористая. Следы разложения, начавшегося ещё при жизни, чёткие и однозначные. Магическая насыщенность на нуле, ни следа той энергии, которая делает части тварей ценными для алхимии.

Виверна сдохла от костяной гнили, медленно и мучительно, где-то в расщелине между камнями. А этот нашёл тушу, ободрал когти, почистил их от грязи и принёс сюда, рассчитывая, что молодой хозяин лавки не отличит мертвечину от свежей добычи.

Ну, попробуем повеселиться.

— Третий порог, говоришь, — я покрутил коготь в пальцах, разглядывая его с преувеличенным интересом, как ювелир разглядывает камень, в подлинности которого сильно сомневается. — Три дня выслеживали, еле завалили, героическая схватка на краю пропасти. Красивая история, прямо слеза наворачивается от гордости за наших доблестных ходоков.

Мужик приосанился ещё больше, и кивнул с видом бывалого охотника, которому не впервой рисковать жизнью ради добычи.

— Ну, эта тварь хитрая была, пряталась по оврагам, следы путала, но мы её всё равно выследили и взяли, — он даже подбоченился, входя во вкус собственного вранья. — Еле завалили, говорю же. Троих моих ребят покалечила, прежде чем сдохла.

— Угу, — я сочувственно покивал, продолжая вертеть коготь. — А она в курсе была, что вы её взяли? Или так и померла от костяной гнили в своей расщелине, не подозревая, какой героический конец ты ей потом придумаешь?

Мужик дёрнулся, как будто я ему под рёбра кулаком заехал, и уставился на меня, пытаясь сообразить, то ли он ослышался, то ли я действительно сказал то, что сказал.

— Чего? — выдавил он наконец, и в этом коротком слове было столько растерянности, что я едва не рассмеялся.

— Костяная гниль, — я постучал ногтем по когтю, и тот отозвался глухим, мёртвым звуком, совсем не похожим на чистый звон здоровой кости. — Слышишь, какой звук? Живой коготь звенит, потому что через него магия идёт, он плотный, тяжёлый, почти как металл. А этот звучит как трухлявая деревяшка, потому что внутри уже ничего нет, одни поры да пустота.

Я подбросил коготь на ладони, поймал и положил обратно на прилавок, к остальным.

— Виверна твоя сдохла примерно месяц назад, сама, без посторонней помощи, в какой-нибудь яме между камнями, куда заползла помирать. Ты нашёл тушу, ободрал когти, оттёр от грязи и притащил сюда, рассчитывая впарить мне по цене свежих. Нормальный ход, не осуждаю, все так делают, когда думают, что прокатит. Но в следующий раз, когда будешь врать, хотя бы историю поинтереснее сочини. Три дня выслеживали — это же курам на смех. Она бы сама вас на кебаб пустила за это время.

Мужик побагровел, и я видел, как под грязной рубахой напряглись плечи, а пальцы сами собой сжались в кулаки. Ему очень хотелось меня ударить, прямо сейчас, прямо через прилавок, это читалось в каждой линии его тела, в том, как он подался вперёд, в том, как заходили желваки на скулах.

Но он стоял и не двигался.

Не потому что я был прав, нет. И не потому что скупщиков в Сечи мало, хотя их действительно мало. А потому что он прекрасно понимал: если попробует, то выйти отсюда на своих двоих уже не получится. В Сечи про меня ходило достаточно слухов, чтобы даже самый упрямый баран смог подсчитать собственные шансы.

А этот тупым не был. Жадным, наглым, вороватым — да. Но точно не тупым.

— И чё теперь? — процедил он наконец, всё ещё глядя на меня с плохо скрываемой злостью. — Выбросить эту хрень, что ли?

— Зачем выбрасывать? Два золотых дам, если хочешь. Прямо сейчас, без разговоров.

— Два⁈ — он посмотрел на меня так, будто я предложил ему отдать мне почку за спасибо. — За целую связку когтей виверны — два золотых⁈

— За целую связку мёртвых когтей мёртвой виверны, которая сдохла от болезни, — поправил я. — Караванщики берут такие на обереги, вешают над повозками и верят, что они отпугивают нечисть. Полная чушь, конечно, не работает вообще никак, но кто я такой, чтобы разрушать чужие суеверия? Особенно когда эти суеверия готовы платить деньги.

Мужик переводил взгляд с когтей на меня и обратно, и по его лицу было видно, как медленно и мучительно он пересчитывает варианты. Два золотых — обидно, унизительно мало за то, что он рассчитывал продать как минимум за сотню. Но у Ефима он получит пять серебряных и подзатыльник за попытку обмана, потому что Ефим не тратит время на объяснения, а сразу бьёт. У других скупщиков — и того меньше.

— Грабёж, — буркнул он наконец. — Чистый грабёж средь бела дня.

— Это Сечь, — согласился я, откидываясь на спинку стула. — Здесь все друг друга грабят, это нормально, это традиция. Просто я делаю это вежливо и с объяснениями, а ты почему-то ещё и недоволен. Неблагодарный ты человек, вот что я тебе скажу.

Мужик сгрёб монеты с прилавка, сунул их куда-то за пазуху и двинулся к двери, бормоча себе под нос что-то неразборчивое, но явно нелестное в мой адрес, в адрес моих родителей и, кажется, в адрес всех скупщиков Сечи оптом.

Уже на пороге он остановился и обернулся, держась за дверную ручку.

— Слышь, Морн, — осторожно произнёс он. — А правда говорят, что ты с Кривым разосрался?

Я посмотрел на него, не меняя позы.

— Кто говорит? — спросил я, хотя прекрасно знал ответ.

— Да все говорят, — мужик пожал плечами и привалился к дверному косяку, явно не торопясь уходить теперь, когда разговор стал интереснее. — В кабаке у Хромого только об этом и треплются уже вторую неделю. Что ты от Ефима ушёл, что сам теперь торгуешь, что Кривой на тебя волком смотрит. Ребята ставки делают, когда он тебе кишки выпустит.

— И как, много ставят на скорый исход?

Мужик хмыкнул и чуть качнул головой, то ли соглашаясь, то ли просто признавая, что крыть ему нечем.