Вид с озера Комо. Страница 38

Профессор Фарра Адиль наливает мне и себе по стакану вина и внимательно рассматривает этикетку.

— Ничего себе, это вино на двадцать лет моложе меня. Мне пятьдесят три. Ходячая окаменелость.

— Моя мама говорит, нельзя называть свой возраст, иначе люди будут думать, что ты на него и выглядишь. Так уж принято в моей семье. Мы не стравливаем женщин друг с другом, зато приучены нападать на самих себя. По крайней мере, всегда знаем, кого винить в своих неудачах.

— В нашей культуре то же самое. Я мусульманка.

— Католичка, — поднимаю я руку, будто нас проверяют по списку.

Мы обе смеемся.

— Мусульманам тоже положено комбо из вины и стыда с собой? Выпускникам католических школ его выдают вместе с аттестатом.

— Да уж, есть у меня такое комбо, — улыбается Фарра. — Католики и к моему образованию руку приложили. В нашей школе в Пакистане работали сестры общества Мэринолл. У нас была своя религия, у них своя, но всему остальному нас учили они.

— Монахини учили меня стремиться к совершенству. Хоть оно и недостижимо, стараться нужно было обязательно. Теперь, рисуя для проектов, утром я первым делом пересматриваю эскизы в лучах восходящего солнца. Есть в них что-то особенное, они будто подсвечивают недостатки.

— На вершине горы все то же самое, — говорит Фарра. — Каменоломни не зря так близко к солнцу. Бог творил при хорошем свете.

— Вы не могли бы мне их показать? Конор сказал, вы часто бываете в карьерах, хотелось бы как-нибудь пойти с вами.

— С удовольствием. Эти карьеры — единственный в мире семейный бизнес, продержавшийся много веков. Почти все они принадлежали местным, и только лет десять назад ситуация начала меняться. Раньше большую часть мрамора скупал Ватикан. Великие скульпторы лично прибывали сюда выбирать себе материал, эти истории у всех на слуху. В наши дни здешний мрамор используют так же активно, как и в эпоху Возрождения, только вместо соборов строят мечети. Некоторые карьеры теперь принадлежат мусульманам с Ближнего Востока, — рассказывает Фарра. — Но давайте лучше про вашу работу.

— Я продолжаю семейное дело. Только его судьба сейчас под вопросом.

— Мне было любопытно, что привело вас в Италию.

— Сказать по правде, мне было некуда деваться. В Нью-Джерси за каждым поворотом ждал тупик.

— И что вы надеетесь здесь отыскать?

— Все.

На лице Фарры появляется улыбка.

— Вы говорили, что снимаете квартиру.

— На площади, у синьоры Страццы. Матери Анджело.

— Вы от него узнали про мою лекцию?

— Нет, вас расхваливал Конор.

— Он хороший человек. Таких немного.

Профессор Адиль лучится спокойствием и невозмутимостью, какие дарит только глубокое понимание себя и вера в свое место в мире. Она неспешно рассказывает о себе, о своем полном разрыве с семьей, о том, как она изменилась, выбрав свой путь, из-за которого ее патриархальный клан жестко отверг ее.

— Простите. Никогда бы не догадалась, что вы через такое прошли.

— В какой-то момент я осознала, кто я. Сражаться против своей сути бесполезно. Некоторые пытаются, и да поможет им Господь, но я не смогла. Моей душе нужно было время привыкнуть, но я верила, что ее мудрость выведет меня куда нужно. И вот однажды, спустя несколько лет, я поймала себя на том, что наконец-то живу своей, а не навязанной кем-то жизнью. Как раз к тому моменту, как подошел средний возраст, в котором женщины перестают существовать для мужчин.

На закате мы идем пешком до кафедрального собора. Он был построен в XI веке и на исходную примитивную архитектуру легли романские, а затем готические наслоения. Воздух в полностью мраморном сооружении прохладен, как сам камень, тепло излучают только полированные деревянные скамьи, красные лампады и свечи, зажженные кающимися грешниками.

Алтарь Святого Причастия облицован белым и сероватым мрамором. Сверху танцуют ангелочки-путти, чуть пониже другие ангелы возвещают о сошествии Святого Духа. Голубь, высеченный в центре мраморной монстранции, парит над Пресвятой Девой Марией, держащей на руках младенца Иисуса. В нишах расположены уравновешивающие композицию фигуры святых, выполненные, как и все остальные, из добытого на горе мрамора «калакатта». При свечах статуи отбрасывают глубокие тени, а свет луны, льющийся откуда-то из-под свода, придает эмали с позолотой персиковое свечение.

— Хочу поставить свечу, — шепчу я Фарре.

— И за меня, пожалуйста, — просит она, садясь на скамью в заднем ряду.

Я встаю на колени в приделе Девы Марии и зажигаю длинную спичку, а от нее две свечи — за свою семью и семью Фарры. Потом прикрываю глаза и читаю молитву. Сладкий запах пчелиного воска и вьющийся от потухшей спички дымок напоминают о воскресной мессе в Спринг-Лейке. Накатывает волна грусти. Я проскальзываю в ряд, где сидит Фарра, и устраиваюсь рядом с ней.

— Я попросила и за вашу семью.

— Спасибо. Но боюсь, что тут свечки не хватит. Все связи разорваны. Каждый день, просыпаясь и ложась спать, я думаю о маме. Ведь она верила в меня, когда другие не верили. Поддерживала стремление учиться. Мама еще до меня поняла, что я переросла нашу деревню. Предугадала это. Велела мне расправить крылья и улетать. Дома я бы не смогла жить счастливо. Я послушалась. Уехала в Лондон и до сих пор там живу. Ну и здесь временами.

— Вы отлично устроили свою жизнь.

Она кивает:

— В ней есть все, о чем я мечтала. Замечательные друзья. Путешествия. Я сижу в церкви одиннадцатого века, выстроенной умельцами из мрамора этих мест. Я читала о ней в книгах, а теперь вижу наяву. По мне, это настоящее чудо, — произносит она, поднимая взгляд на деревянные балки. — В окружении истории мне уютнее всего. На ее фоне я лишь песчинка. Как и мои желания и невзгоды.

— Выходит, одобрение вашей консервативной семьи вам не так уж и нужно.

— Мне его хотелось. В моей семье дают образование только сыновьям, не дочерям. Мой поступок в семье восприняли как бунт. Я часто думаю, что подчинись я тогда, никогда не стала бы той, кем стала. Но я очень скучаю, особенно по маме.

— Может, стоит сесть в самолет и слетать повидаться с матерью?

— Я порой об этом думаю, — признается Фарра.

— Надо ехать.

— Вы не представляете тех деревенских нравов, в моих краях свободолюбие женщине не прощают.

— Я знаю, каково это, когда весь родной городок против тебя. И никто из знакомых с детства людей не верит в правильность твоего выбора. Чувствуешь себя ужасно одиноко.

— И как вы справляетесь с одиночеством?

— Кошку завела.

— Кошки — ответ на все, — улыбается Фарра. — Разрывать связи с семьей болезненно. Но есть боль похуже.

— Какая же?

— Жить в подчинении.

Фарра определенно права. Самая страшная ложь — это ложь самому себе. Она удерживает нас на ненавистной работе, в браке, больше похожем на клетку, или в обстановке, где мы чахнем. Решиться на изменения непросто. Италия многому учит, и мой урок в том, что случайностей не бывает. Профессор Фарра Адиль появилась в моей жизни неспроста — помимо добычи мрамора, она знает толк и в зеркальном деле. Я вижу в ней свое отражение.

Когда Фарра выходит, чтобы поговорить по телефону, я открываю заметки и начинаю писать.

Мы ждали в гости дядю Луи и тетю Лил — впервые за много месяцев, если верить маме (хотя все остальные прекрасно помнили, что счет пошел на годы). Больше всего на свете я хотела, чтобы эта размолвка навсегда осталась в прошлом. На дворе стоял 2009 год, и дядю Луи давно пора было вернуть с Острова.

По выходным, когда не было занятий, я работала на дядю Луи. Случалось, он сталкивался с мамой, заезжая за мной по утрам, и это было неловко. Мне тогда стукнуло девятнадцать, я жила с родителями и той осенью перешла на второй курс Монтклерского университета. Я надеялась перевестись в Ратгерс и переехать в общежитие, но учебу в Монтклере удобно было совмещать с работой в «Мраморе и камне Монте», бросать которую мне совсем не хотелось.