Попаданка. Эра Пепла. Страница 2

Риша подошла к груде камней в центре и опустилась на колени прямо на холодную, сырую землю. Холод мгновенно просочился сквозь ткань, впился в кости, сковал колени ледяной болью. Она не шевелилась. Просто стояла на коленях, уставившись в темноту перед собой. У неё не было слов. Не было даже мыслей. Один только звон в ушах и пустота.

А потом из этой пустоты, из самой её глубины, поднялось что-то. Не мысль, не чувство — просто ощущение. Ощущение рук, которые тридцать лет знали вес кореньев и листьев, тепло больного тела, дрожь уходящей жизни. Память о звуке детского смеха — её собственного ребенка. Чувство окончательной, бесповоротной потери, которая не умещается в словах, для которой нет меры, нет сравнения, нет утешения.

Всё это, сжатое в один тугой, невыносимый ком, поднялось из пустоты и вырвалось наружу. Не криком — у неё не было голоса. Не рыданием — у неё не было слез. Просто беззвучный, немой вопль, обращенный в темноту, в эти древние камни, в то, что, возможно, обитало здесь.

*Всё. *

Мысль была одна. Короткая, как удар ножа.

*Берите всё, что во мне есть. Все знания, что копила всю жизнь. Всю боль, что сожгла меня дотла. Все слезы, которые я не могу выплакать, потому что их больше нет. Всю пустоту, что у меня внутри, — она ваша. Берите. И сделайте хоть что-нибудь. Спасите. Отомстите — тем, кто это сделал. Тем, кто приказал. Тем, кто возомнил себя выше чужих жизней. Тем, кто назвал это законом. Я не знаю, что просить. Я ничего уже не знаю. Просто сделайте что-нибудь. Пусть моя пустота обретет смысл. *

Ничего не изменилось. Тишина осталась тишиной. Камни остались камнями. Луч света по-прежнему падал на груду булыжников, не становясь ярче или теплее.

Но что-то почувствовалось. Что-то неуловимое, как дуновение ветра, которого здесь не могло быть.

Внимание.

Что-то древнее и холодное, таившееся в этой темноте столетиями, повернулось к ней. Не как к человеку — как к звуку, как к движению, как к факту. Оно коснулось её беззвучного крика своей ледяной, равнодушной сутью. Коснулось — и приняло его. Просто как факт. Как падение камня в бездонный колодец. Камень упал, и тишина поглотила его, не дрогнув.

Луч света погас.

Не постепенно, не затухая — просто исчез, будто его и не было. Стало совсем темно. Абсолютно, непроницаемо, цветом ее пустоты.

Риша не двигалась. Она так и стояла на коленях, не поднимая головы, не открывая глаз. Внутри неё больше не было ничего. Совсем. Ни боли, ни ярости, ни надежды, ни отчаяния. Сделка была совершена. Её пустота обменялась на пустоту другую, более древнюю, более полную, более окончательную.

Сколько она так просидела — минуту, час, вечность? — она не знала. Время здесь не имело значения.

А в деревне внизу, когда туман наконец начал рассеиваться и показалось бледное, равнодушное солнце, люди уже говорили. Стоя у своих калиток, кучкуясь на лавках, перешептываясь на колодце. И все, как один, поглядывали на тропу, что вела в гору, к черным камням.

— Ушла, — говорили они, и пряча глаза. — Ушла к тем камням. Прямо на рассвете, я сам видел.

— И хорошо, — отвечали другие, отводя взгляды. — Может, теперь покой будет.

— А чего она хотела? Закон есть закон.

— Сама виновата.

— Да что уж теперь… Ушла — и ладно. Не наше это дело.

Они не знали, что она сделала там, наверху, среди древних камней. Они не знали, что она обменяла свою выжженную пустоту на нечто другое. И что это другое, это древнее и холодное, что дремало в темноте столетиями, уже проснулось. Не для них. Для тех, кто сделал её пустой. Для тех, кто приказал.

Оно уже смотрело вниз, на деревню, на мир, на всех, кто был причастен. Смотрело и ждало. Потому что сделка была заключена. Потому что пустота внутри одной женщины стала мостом для чего-то, чему не следовало просыпаться.

Риша всё стояла на коленях в темноте, и тишина обнимала её, становясь единственным, что у неё осталось.

Глава 1

Нина.

Пламя уже не бушевало. Его повалили, загнали в угол тонной воды и пены, и теперь из огромной, почерневшей раны девятиэтажки валил только густой, усталый дым. Я спускалась по лестнице, которая больше напоминала мокрую, закопчённую пещеру. Вода хлюпала под ногами при каждом шаге. А в руках я несла самое драгоценное — маленький, лёгкий свёрток, завёрнутый в спасённый из квартиры шерстяной плед.

Девочка. Лет четырех-пяти. Не плакала. Она прижалась к моей груди, спрятав лицо в складках моей куртки, и только её тонкие пальчики впивались мне в рукав с такой силой, будто боялись, что мир снова перевернётся. Я шептала ей на ухо успокаивающие слова:

— Всё, милая, выходим.

Мы миновали последний пролёт. Вышли из распахнутой двери подъезда в ноябрьскую ночь, наполненную миганием синих огней. Холодный воздух ударил в лицо, смывая на мгновение вкус гари.

В свете вечерних фонарей падали первые хлопья снега. Сквозь пасмурное небо виднелась луна. Всего секунда тишины, будто все звуки исчезли. И вернули меня в хаос.

Хаос был живым. Перед домом, за жёлтой пластиковой лентой, стояла толпа. Жильцы. Многие плакали. Кто-то звонил родственникам и в истерике, срывающимся голосом, рассказывал о своей беде. Вспышки фотокамер новостных каналов выхватывали из темноты лица, полные отчаяния.

Мои ребята, похожие на уставших, закопчённых роботов, сматывали рукава.

Медики в светоотражающих жилетах метались между каретами скорой.

— Сюда! — мой голос прозвучал хрипло, но громко, перекрывая гул.

Мой крик привлёк внимание. От ближайшей кареты скорой к нам сразу же направился фельдшер. Я кивнула ей, осторожно освобождая руки. Девочка не хотела отпускать — её тонкие пальчики вцепились в мою куртку мертвой хваткой. Пришлось мягко, но настойчиво разжимать их одну за другой, прижимая свёрток к себе, чтобы не выронить.

— Всё, малыш, всё, — шептала я ей, передавая тёплый комочек в протянутые руки.

Фельдшер, женщина лет сорока с усталым и невероятно добрым лицом, приняла ребёнка без суеты. Её движения были выверенными, спокойными. Она тут же укутала девочку в стерильное одеяло, закрывая от ветра и чужих глаз.

— Маму видела? — тихо спросила она, уже оценивая состояние ребёнка быстрым, профессиональным взглядом.

Я только покачала головой. Слов не было.

Фельдшер понимающе кивнула, её взгляд стал ещё более сосредоточенным.

— Найдём, — коротко и твёрдо сказала она, как будто давая клятву не только мне, но и девочке на ее руках. И, не теряя ни секунды, развернулась и понесла ребёнка к машине.

Я стояла, вытирая тыльной стороной перчатки пот с лица, и смотрела на эту картину. Чувство глубочайшей усталости смешивалось с привычной горечью. Мы спасли многих. Но дом был мёртв. И для этих людей рухнул целый мир.

— Девушка! Спасательница! — резкий, надтреснутый голос заставил меня обернуться.

К оцеплению рвался мужчина лет пятидесяти, в накинутом на пижаму пальто. Лицо его было бледным, испачканным сажей.

— Там, на пятом… квартира 47. Там Людмила Ивановна живёт, одинокая. Её никто не видел!

В его глазах был ясный, холодный ужас. Я быстро оценила обстановку. Основной пожар был на 7,8 и 9 этажах.

— Спокойно. Сейчас проверим —сказала я ровным тоном и нажала кнопку рации. — Первый, я у входа в 4 подъезд. Поступило заявление от жильца, на пятом, квартира 47, возможно, осталась одинокая пенсионерка. Разрешите проверить?

В рации пауза, затем голос нашего командира, Бориса Савельевича:

— Понял. Бери Егора и Макса, идите проверьте. Приём.

— Есть. Егор, Макс, ко мне! — крикнула я. — На пятый, проверить квартиру.

Через минуту мы уже поднимались по чёрной, мокрой лестнице. Воздух был густым и едким. Дошли до пятого. Квартира 47. Дверь была слегка приоткрыта.

— Людмила Ивановна? — крикнул Егор.

Тишина.

Макс упёрся плечом. Дверь с хриплым скрипом подалась. Луч его фонаря выхватил из темноты прихожей фигуру на полу, возле самого выхода.