Пенрик и Дездемона. Книга 2. Страница 4

Еще больше тревожило то, что становилось все труднее отличить день от ночи, а сны от бодрствования.

II

Полуночные тени в суде-тюрьме городского магистрата вызывали у Никис желание поглубже заползти в собственную кожу. Плотнее завернувшись в темно-зеленый плащ, она на цыпочках двинулась за тюремщиком, которого подкупила, чтобы повидать своего брата. Этот тюремщик сделает еще больше – точнее, увидит еще меньше, – если ей удастся претворить в жизнь свой план.

Он провел ее по каменной лестнице на галерею третьего этажа, выходившую во двор. В ночной тишине скрип досок под ногами казался воплями, а не мышиным писком. На этом уровне не было промозглых темниц с железными прутьями, только ряд маленьких комнат, которые вполне могли быть административными кабинетами, если бы не тяжелые запертые двери с узкими, окованными железом прорезями.

Никис попыталась увидеть в этом выборе места заключения политический смысл: более суровое, чем домашний арест, но не столь жестокое, как, скажем, те каменные мешки в старой портовой крепости. Быть может, причина заключалась в обычной осмотрительности. Если бы они попытались арестовать молодого генерала и посадить под арест в армейские бараки или прибрежную крепость, ему бы уже помогли бежать. Он командовал в Патосе всего полгода, но его популярность среди солдат заметно выросла, пусть и подкрепленная лишь тем, что он следил за своевременностью выплат.

Хотя на недавно оспариваемых юго-западных границах люди шли за ним не ради денег. «Победа – лучшее вознаграждение, которое офицер может дать своим людям, – однажды заметил Аделис. – И наоборот».

Это называли блистательной кампанией по маневрированию и атаке, в ходе которой половина армии заставила русиллийское вторжение отступить благодаря уму и дождю со снегом. (Аделис называл это Поносом Самого Бастарда.) В любом справедливом мире – в любом другом государстве – за его труды ему бы отплатили повышением и наградой. А не изгнанием на мелкий провинциальный пост и не возросшей политической подозрительностью. Которую, без сомнения, усилило кровное родство его матери с Имперским домом, хотя нескольких предыдущих слишком успешных армейских генералов принесли к седонийской имперской власти на своих плечах солдаты, без всяких родственных связей. Но если у Аделиса и были подобные амбиции, он ни намеком не выдал их Никис, а ведь она знала его с самого дня их рождения.

Тюремщик заглянул в дверную прорезь. Он не стал нарушать ночную тишину стуком, а тихо позвал:

– Генерал Арисайдья? К вам посетитель.

Вручив Никис затененный потайной фонарь, он отпер дверь и дал ей проскользнуть внутрь, а сам остался нервно сторожить снаружи.

Аделис, одетый в свободную рубашку и штаны с завязками, сел на кушетке, моргая от внезапного света. Когда Никис поставила фонарь на маленький столик и сняла капюшон, он перекинул босые ноги через край кровати и бросился к ней, чтобы обнять. Сила его объятий выдавала, насколько он встревожен. В ответ Никис так же крепко обняла его, потом отстранилась, чтобы изучить лицо, ладони и предплечья в поисках следов пыток. Синяки, да… но такие же он мог получить во время тренировочных боев.

Когда его разум наконец прояснился, Аделис оттолкнул Никис, не ослабив, однако, панической хватки на ее плечах.

– Что ты здесь делаешь в такой час? – сквозь зубы спросил он. – И вообще, что ты здесь делаешь? Пятеро богов, Никис! Я молился, чтобы тебе хватило ума держаться подальше от всего этого!

– Все это само ко мне пришло. В тот день, когда тебя арестовали, губернатор прислал людей, чтобы обыскать мой дом. Они забрали все письма от тебя, а также старые письма от Кимиса, понятия не имею, зачем они им потребовались, я была в такой ярости, что…

Его челюсть напряглась.

– Они сделали тебе больно?

Никис покачала головой.

– Просто оттолкнули, когда я начала протестовать.

Несмотря ни на что, уголки его губ дрогнули.

– Ты сделала им больно?

– Боги свидетели, я пыталась, – вздохнула она. – Они сбили с ног моих слуг, перерыли весь дом. Оторвали половые доски, разломали обшивку и мебель, особенно в твоей комнате. Выпотрошили все сундуки с одеждой и оставили содержимое валяться на полу. Хотя они определенно искали… ох, сама не знаю, что они искали, но не ограбили нас и никого не изнасиловали. После их ухода пропало множество маленьких ценных вещей, но это ожидаемо. – Она сделала вдох. – Аделис, в чем причина всего этого? Единственное, что мне удалось узнать, это то, что тебя обвиняют в сговоре с Адрией, в чем нет никакого смысла.

Он покачал головой.

– Клянусь, я сам не знаю. Мне сказали, что перехватили мою переписку с герцогом Адрии и поймали его агента, но я никогда не налаживал никаких контактов с Адрией. Доказательств мне не предъявили – сказали, что они в курьерской сумке несколько дней назад отправились в Тасалон, и результатом стал ордер на мой арест. Хотя для этого не требуются настоящие письма.

– Думаешь, это подделка, чтобы поймать тебя в ловушку?

– Может быть.

Она махнула рукой.

– Позже. Мы можем поговорить позже. Одевайся и собирай вещи. Я должна вытащить тебя отсюда, и немедленно.

– Что? – Вместо того чтобы подчиниться, он шагнул назад и уставился на нее. – Никис, это что, какой-то идиотский план спасения?

– Да, – огрызнулась она, не желая тратить время на споры о подразумевавшемся оскорблении. – Торопись!

Он лишь покачал головой.

– Плохая идея.

– Остаться здесь – еще более плохая.

– Согласен, идея скверная, но ничто не станет лучшим доказательством моей вины в глазах обвинителей – в глазах императора, – чем мой побег, словно я пойманный с поличным вор.

– Думаешь, они еще тебя не обвинили?

– Не было ни суда, ни слушания.

– Когда это ты стал таким наивным?

Аделис печально улыбнулся.

– Если я не сбежал от четырех тысяч вопящих русиллийских дикарей, то не сбегу и от этого.

– Дикари нападали открыто. Это нападение со спины, в темноте.

– О, русиллийцы тоже так делали.

Она оскалила зубы, яростная в своем недовольстве.

– И каков же твой план?

– Стоять на своем. Защищать себя. Продолжать говорить правду.

– А если тебе уже не на чем стоять?

– Я не совершал измены – и не совершу. При дворе у меня есть не только враги, но и друзья.

– Стой на своем в менее опасном месте!

– Такого места не существует, по крайней мере в границах империи. А покинуть ее будет равносильно признанию ложного обвинения истинным.

Она прижалась лбом к его плечу, от злости едва не впившись зубами ему в рубашку.

– Аделис. Это нужно сделать сегодня. Я не смогу повторить это. Я потратила все, что у меня было, на взятки, чтобы добраться до тебя, и на лошадей. Подкупленные люди не возвращают средства.

Он опустился на кушетку и неплохо изобразил булыжник, невозмутимый и неподвижный. Упрямый. Это было семейное. Если бы она привела четверых мужчин, которые ударили бы его по голове и унесли в мешке, быть может, ее план бы удался. Но когда у него на лице появлялось такое выражение, ничто не могло поколебать Аделиса. Иногда Никис восхищалась этим качеством – но не тогда, когда он поступал так с ней.

– Тебе придется уйти, – в ответ заявил Аделис, – и держаться от меня подальше. За тобой будут следить, но сама по себе ты не представляешь достаточной угрозы, чтобы взяться за тебя без повода. Ради любви всех богов и богинь, ради моей любви, не давай им его.

– Хочешь сказать, я должна ничего не делать, а просто застыть на месте, как заяц перед ястребом?

– Для начала – да. – Он провел руками по взъершенным темным волосам, потом стиснул ладони на коленях. – Пожалуйста, не пытайся ввязаться в то, что тебе настолько не по зубам. Последнее, что мне нужно, – чтобы мои враги осознали, каким эффективным рычагом ты можешь стать.

По ее щекам катились слезы, и она ненавидела их мокрую беспомощность.