Духолов (СИ). Страница 6

Бран подскочил к ящику с посудой с такой готовностью, что чуть его не перевернул, поймал мой взгляд, замедлился и налил кипятку так бережно, как только мог при его комплекции.

— Я при исполнении, — буркнул Тарас, косясь на кружку, из которой тянулся уютный парок с запахом иван-чая и мёда.

— Так это не выпивка, господин десятник, это лечебный отвар. У вас служба нервная.

Тарас фыркнул в усы, но опустил свою тушу на табурет. Табурет тихо охнул и устоял. Я мысленно поставил ему галочку.

Пока десятник снисходительно нюхал пар, моя левая рука ушла к плошке на верстаке. Лёгкая осиновая плошка с Якорем на дне, внутри мирно дремал утренний Дух Зернового Тепла. Подвид Амбарный, склонный к покою и сонной благости — той самой, что делает зерно лежалым и тёплым. А ещё, как я выяснил два дня назад в разговоре с Велесом, эта благость прекрасно работает на крупных млекопитающих с дефицитом сна. Как успокоительное.

Я насыпал в плошку свежих сухарей из хлебницы и поставил перед Тарасом, будто миску с закуской.

— Угощайтесь, господин десятник.

Тарас потянулся за сухарями и взял плошку в руку. От дерева к его ладони прошла короткая тёплая волна. Дух зевнул в своём домике, потянулся усиками, обнаружил рядом большое нервное тело и удовлетворённо к нему прижался — незаметно для самого десятника.

В прошлой жизни за такой фокус с должностным лицом я лишился бы лицензии, гранта и доброго имени, причём в один день. Совесть моя шевельнулась, приподняла голову, оценила разницу между сонным благодушием и пятью серебряными штрафа, которых у лавки не было, и легла обратно. Но галочку себе я поставил и тут: жульничаю. Пусть мягко, пусть во благо, но жульничаю, и злоупотреблять этим не стоит.

— Ну так, значит, штраф, — продолжил Тарас, уже жуя сухарь. — Пять серебряных. По уложению.

— Пять серебряных, — согласился я. — Справедливо. Хотя окно мы вставим к завтрашнему дню за свой счёт, инвентарь уже чиним, а выброс, строго говоря, был погашен до прибытия стражи силами самой мастерской. Что, насколько я понимаю, по тому же уложению считается добровольным устранением.

— Добровольным устранением, — повторил Тарас медленнее. Сухарь хрустел у него за усами, тёплая плошка грела ладонь, и было видно, как формулировка укладывается в нём поудобнее, словно кот на подушке.

— А парень-то у вас новый, — он повёл подбородком в сторону Брана. — Здоровый! В стражу не звали? Нам нужны крепкие.

Бран открыл рот. Я наступил ему на ногу, мягко, но точно по большому пальцу. Бран закрыл рот.

— Подумаем, господин десятник. Парень способный, но пока учится.

— Учиться — это правильно, — Тарас отхлебнул и вдруг расплылся в усах в широкой тёплой улыбке. — Я вот в его годы пироги с печёнкой у матери с подоконника таскал. А усы три года росли как мышиный хвост, пока не загустели.

Велес смотрел на меня с верстака так, словно я у него на глазах превратил воду в медовуху. Бран жевал собственный кулак, чтобы не заржать.

Через десять минут Тарас допил вторую кружку, тяжело поднялся, поставил плошку на стол и оглядел мастерскую, словно впервые её видел.

— Хорошо у вас тут, — сказал он мечтательно. — Травами пахнет. Стружкой. По-домашнему.

— А штраф?.. — осторожно подал голос Велес.

— Какой штраф, — отмахнулся Тарас уже от двери. — Окно вставите. Я в следующий обход загляну, проверю. И чаю ещё высушите, у вас тут чай лечебный.

Дверь за ним закрылась мягко, без хлопка. Мы трое молчали ещё секунд десять. Потом Велес медленно опустил кувшин на стол, аккуратно, как реликвию, и произнёс с уважением:

— Лука, ну ты молоток. Весь в меня.

Бран выпустил кулак изо рта и гулко расхохотался на всю мастерскую, так что задребезжало уцелевшее окно.

— Лука! А меня так научишь зубы заговаривать?

— Научу, здоровяк. Только сначала уборка, таким видом мы клиентов распугаем. И, Велес, насчёт ясеня для Густава…

— Двадцать пять процентов. За готовую заготовку.

— Двадцать, но заготовку вырежу сам.

— По рукам.

Вскоре Бран загрёб обломки в мешок и ушёл во двор вырезать новые полки. Со двора донёсся деревянный треск и сосредоточенное сопение, переходящее в негромкий монолог о судьбе сачка и того, кто этот сачок придумал.

Велес слез с верстака, размял спину, охнул и плеснул в надколотую кружку медовухи на два пальца. Подумал, плеснул ещё на палец, сделал глоток и прикрыл глаза. Я смотрел, как с него стекают последние пятнадцать минут напряжения.

— Мастерски ты Тараса спровадил, — сказал он негромко. — Да и духа ловко спеленал. Ни капли паники: деревяху достал, руну вырезал, плащ мой выходной испохабил, в Брана ногой упёрся, в потолок прыгнул. С твоей прытью у нас дела быстро в гору пойдут.

— С вашими наставлениями, мастер, делам только в гору. Если, конечно, гора не закрыта на учёт в трактире у Зои.

Велес фыркнул в кружку, отчего по медовухе пошла рябь. Зоин трактир он считал вторым домом и нередко гудел там до утра.

— Зоя меня в гроб сведёт, — пробормотал он скорее себе, чем мне. — Но это разговор отдельный.

Я понизил голос до того уровня, на котором говорят о деньгах и коллегах.

— Мастер, а если серьёзно. Зачем нам этот ходячий камнепад?

Велес медленно опустил кружку и потёр переносицу, в той точке, где у него зрела утренняя головная боль. На переносице у мастера белел старый шрам, кривая запятая от соскочившего в молодости резца, и сейчас Велес тёр его так, будто хотел стереть совсем.

— Тебе одному в лавке тяжело, — сказал он наконец. — Заказов всё больше, за это тебе же спасибо. Ещё и Хмарь за стеной густеет, ты сам видишь, какие духи в город лезут — раньше таких в Щепках не было. Нужны лишние руки. И плечи. У парня плечи, сам видишь, как у мельничного жернова.

— Лишние руки сегодня чуть не стоили нам мастерской.

— Научится ещё.

— Ну, Велес…

— Лука.

Мастер посмотрел мне прямо в глаза, и я увидел, что мастер чего-то не договаривает. Не врёт — врать он умел красиво и с огоньком, я бы заметил, — а именно не договаривает.

— Привыкнешь, — сказал он мягче и хлопнул меня по плечу с той особой мужской весомостью, которая означает: разговор окончен, остальное потом, не дави.

Велес ушёл к своей каморке в дальнем углу, к низкой двери с занавеской из мешковины, за которой держал кровать, сундук и ещё один кувшин «на чёрный день».

— Я прилягу на полчасика, — донеслось из-за занавески. — Стар я для приключений с утра пораньше. Разберись с добычей, укротитель полтергейстов. Да, и вот ещё. Вчера заходил мельник Прохор, ему нужен оберег с Духом Сквозняка. Покупать у Ловчих я не хочу, когда есть ты. Прохор платит две серебряных, полторы твои. Сквозняки в Щепках на каждом углу, поймаешь в два счёта.

Занавеска опустилась, и через минуту из-за неё послышался храп.

Внутренний дед под рёбрами поправил очки и проворчал, что ему было хорошо одному: тишина, резцы по линеечке, и никто не роняет тяжёлый магический инвентарь в радиусе слышимости. Я цокнул языком, и дед замолчал, потому что был всё-таки умный и понимал: раз Велес чего-то не договаривает, рано или поздно станет ясно, зачем мне этот напарник.

А узел в плаще ждал распаковки.

Я подвинул к себе войлочную тушу и принялся за работу. Сперва нащупал сквозь ткань дубовую дощечку с Якорем и дал руне время. Дух лениво, нехотя начал уменьшаться — с тыквы до дыни, с дыни до кулака, пока не усох до горошины и не втянулся в свой новый домик. Я развернул плащ виток за витком.

Войлок отходил с тихим шорохом, отдавая запах старого мастерского пота и табака. Дощечка лежала во втором слое, потемневшая, как медный пятак, побывавший в кислоте. Якорь на ней набух, и в самом его центре темнела маленькая ямка, которой утром не было.

Я взял дощечку двумя пальцами. Якорь оказался в полтора раза тяжелее, чем выглядел. Я поднёс его к уху, и изнутри донёсся звон тысячи мелких колокольчиков на пределе слуха, нескончаемой россыпью, будто где-то очень далеко по очень длинному столу рассыпали стеклянный бисер. Звон не раздражал, он успокаивал, как шум далёкого дождя по жестяной крыше, и я поймал себя на улыбке.