Духолов (СИ). Страница 15

— В углу, под ветошью. Один кусок, как раз на хороший оберег. Остальное — сосна. Не до жиру сейчас.

Я выудил из-под ветоши тот самый кусок выдержанного ясеня, на который облизывался ещё утром, и взвесил в руке. Плотный, тяжёлый, с красивым свилеватым рисунком. Густаву повезёт.

В этот момент дверь из сарая распахнулась, и в мастерскую боком протиснулся Бран. В охапке он держал столько сосновых брусков, что из-за них видны были только его макушка и сияющие глаза.

— Нашёл! — гордо сообщил он из-за поленницы. — Тут их целая гора! И пила нашлась, большая!

— Клади на верстак, — кивнул Велес. — И не на чертёж, медведь, не на чертёж!

Бран в последний момент развернулся, едва не смахнув бумагу локтем, и ссыпал бруски на свободный край стола с грохотом небольшого камнепада.

— А теперь чего? — спросил он, отдуваясь.

Я взял один брусок, повертел в руках, прикинул. Хорошая сосна, сухая и без сучков. Под простой оберег самое то.

— А теперь, здоровяк, — сказал я. — Ночная смена. Будем делать заготовки под обереги. Много. Наловим или купим духов, сделаем обереги, и Велес их продаст. Потом купим железную лиственницу, и пока ты его три дня пилить будешь, я пойду ловить нужных духов.

— Три дня? — опешил Бран. И его макушка смешно поднялась наверх.

— А ты как думал? Железная лиственница она такая! — не унимался я, наблюдая как с каждой фразой все ниже опускаются плечи Брана.

Что самое странное Велес мою невинную шутку не пресекал. Видимо, тоже хотел посмотреть на реакцию Брана. И здоровяк проверку на прочность успешно проходил.

— Я понял! — Бран явно ничего толком не понял, кроме того, что предстоит работа и что работать будем вместе. Этого ему хватило для полного счастья. — А сейчас я чего делаю?

— А ты, — Велес сунул ему в руки тот самый учебный нож с закруглённым концом. — Обдираешь. Берёшь брусок, снимаешь кору, обрубаешь лишнее, доводишь до вот такого размера, — он показал ладонями, — и кладёшь сюда. Без рун. Руны — забота Луки. Понял задачу?

— Обдирать! — обрадовался Бран. — Это я могу!

— Только ровно и без самодеятельности, — добавил я. — Не так, как бревно в переулке.

Бран засопел, ухватил первый брусок, и работа началась.

День в мастерской пошла своим чередом, и я, признаться, давно так не работал — спокойно, размеренно, без спешки, под три разных звука, которые скоро слились в один ровный рабочий ритм.

Первым звуком был Бран. Здоровяк устроился на низком чурбаке у стены, зажимал брусок в тисках и обдирал его широкими, размашистыми движениями. Поначалу выходило криво. Первый брусок он обстругал так, что из ровного бруса получилось что-то вроде кривой морковки, и виновато показал мне результат. Я молча забрал морковку, бросил в ящик для растопки и дал ему новый.

— Не дави на нож, — сказал я. — Пусть нож сам режет. Ты не дерево пересиливаешь, ты ему помогаешь раскрыться. Длинное движение, от себя, спокойно.

Бран кивнул, насупился, взял следующий брусок. Этот вышел чуть лучше. Третий — ещё лучше. К десятому, где-то к концу дня, я с тихим удивлением заметил, что грани у бруска под его ножом ложатся почти ровные, а углы почти прямые. Руки у здоровяка были хоть и огромные, но, оказывается, не безнадёжные. Опыт с отцовского двора, про который он хвастался, всё-таки был не пустым звуком.

Вторым звуком был я сам.

Я сидел за верстаком, под лампой, и выводил Колодцы. Тонким резцом, не ножом. Для чистой работы у меня был набор настоящих резцов, пусть и не из белой стали, о которой я мечтал, но добротных. Брал обдёрнутый Браном брусок, уходил на секунду в тёмную комнату, и под веками проступала золотистая решётка волокон маны, идущих сквозь сосну. Система подсвечивала текстуру — где волокно идёт ровно, где закручивается у невидимого глазу сучка, где Колодец ляжет чисто, а где даст трещину.

Я вёл резец по подсвеченным линиям, и треугольники ложились один к одному, ровные, глубокие, чистые. Стружка завивалась из-под лезвия тонкими светлыми кольцами и падала на верстак, на колени, на пол. Пахло смолой, свежим деревом и горячим маслом от лампы. Хороший запах. Запах сделанной работы.

Так незаметно спустилась ночь.

Третьим звуком был Велес.

Мастер не обдирал и не резал. Мастер делал то, что умел лучше всех нас — пересаживал духов. Я подавал ему готовый брусок с вырезанным Колодцем, он брал временный Якорь с пойманным духом — мою дощечку со Сквозняком, осиновую плошку с Зерновым Теплом, плашку со статической горошиной, и проводил пересадку.

Это было красиво. Велес-пьяница на ночь куда-то делся совсем, остался Велес-мастер. Он клал дощечку рядом с бруском, вырезал на бруске короткую руну Тропы — знак, что прокладывает маршрут — и тихо, на выдохе, что-то бормотал, выводя на временном Якоре руну Тиски.

Дух нехотя выползал из тесной дощечки, тёк к Тропе тонкой светящейся струйкой и оседал в новом, просторном сосновом Колодце. Брусок на секунду вспыхивал изнутри ровным светом и гас, успокаивался. Готовый оберег.

— Духов в новый домик пересадить работа не самая сложная, ловить их по мне так куда сложнее, — приговаривал Велес, работая. — Только это тонкая работа и делать надо с первого раза, а то дух и сбежать может. Так что это я сам, ты пока не лезь, рано тебе.

Я и не лез. Больше смотрел и запоминал. Так мы и работали.

Бран обдирал и подавал мне. Я резал идеальные руны и подавал Велесу. Велес сажал духов и складывал готовые обереги в ровный рядок на дальнем краю верстака. Конвейер. Маленькая ночная мануфактура в одну лампу.

Где-то к середине ночи Бран начал клевать носом, не переставая при этом строгать, и один раз чуть не уснул прямо с ножом в руке. Я отобрал у него нож, налил ему холодного иван-чая из чайника и велел десять минут подышать у открытой двери. Он подышал, вернулся и строгал дальше, уже бодрее.

Где-то ближе к утру я поймал себя на том, что напеваю. Тихо, под нос. Какой-то лесной мотив без слов, что вспоминался мне ещё с Земли, из долгих засидок в камышах.

Велес покосился, но ничего не сказал, только уголком рта усмехнулся в седую щетину. А Бран, услышав, тут же подхвати. Фальшиво, гулко, но с таким искренним удовольствием, что я не стал его останавливать. Так и допели вдвоём, каждый своё, под скрип резца и шорох стружки.

Рассвет пришёл серый и тихий. Первый бледный свет лёг в окно и расчертил верстак поперёк.

Я отложил последний резец, выпрямил спину, и она отозвалась длинным, тягучим гулом. Шея затекла, в глазах стоял лёгкий песок от бессонной ночи, но на дальнем краю верстака ровным рядком лежали десять оберегов. Десять штук. Чистые Колодцы, спокойные сытые духи внутри, готовый ходовой товар.

Велес взял крайний оберег, поднёс к свету, повертел, поднёс к уху, прислушался. Потом положил обратно и оглядел весь ряд.

— Хорошо, — сказал он наконец. Просто и веско. — Чисто сделано, Лука. Колодцы ровные, духи сидят как влитые. За такие не стыдно серебро брать.

— Старался, — отозвался я.

Велес перевёл взгляд на Брана. Здоровяк сидел на своём чурбаке, осоловелый, в стружке с головы до ног, с прилипшей к щеке светлой завитушкой, и смотрел на мастера с той же щенячьей надеждой, с какой смотрел всегда.

— И ты, медведь, — буркнул Велес, отворачиваясь, чтобы не показать, что доволен, — к утру обдирать научился. Последние бруски — почти ровные. Толк будет.

Бран расцвёл так, что в полутёмной мастерской словно прибавилось света. Похвалу от Велеса он, судя по всему, слышал нечасто, и сейчас сидел и сиял, не зная, куда девать руки от счастья.

Велес тем временем поднялся, кряхтя, подошёл к ведру с водой в углу и без всякого перехода окунул туда голову целиком. Постоял так пару секунд, фыркнул, вынырнул, отряхнулся по-собачьи, разбрызгивая ледяные капли по всей мастерской, и крякнул так, что задребезжало уцелевшее окно.

— Хорошо, — сообщил он, утираясь рукавом. — Лучше всякой медовухи. Иногда.

Он собрал обереги в холщовый мешок, бережно, перекладывая каждый ветошью, чтобы не стукались. Закинул мешок на плечо, нахлобучил шапку на мокрую голову и пошёл к двери.