Долгая дорога к тебе (СИ). Страница 3

Ну ладно ей семнадцать, а я-то что? В тридцать восемь пора уже соображать. И то, что проснулась в слезах, притащенных из горького утреннего сна, меня нисколько не оправдывало.

Да, сегодня не только Данькин день рождения, но и день рождения Ивана. А еще — ровно двадцать лет с того проклятого дня, когда он упал с балкона. Не случись этого, все сложилось бы иначе. Я винила себя.

Нет, меня приучили винить себя. Так вернее. И он сам, и одноклассники, и моя мать. И даже Ирина, хотя и утверждала обратное. Если бы Иван не выжил, не знаю, что со мной стало бы от такого давления. Спятила бы, наверно. А может, и еще чего похуже.

Тогда все было очень и очень плохо. Компрессионный перелом позвоночника, переломы обеих ног, разрывы внутренних органов. Десятичасовая операция, реанимация, неделя комы. Когда перевели в палату, мы с Ириной дежурили у него по очереди. Едва ему стало получше, начались вступительные экзамены.

Я вообще не хотела поступать, но мама с Ириной убедили, что это необходимо. Не готовилась совсем, ни одного учебника не открыла и все же каким-то чудом поступила в ФИНЭК. Видимо, была тогда мобилизована на борьбу, будто жила по законам военного времени. А вот когда началась учеба, а Иван вышел из больницы, сдулась, как шарик, из которого выпустили воздух. Вот так же плыла по течению, как Даня сейчас. День прошел — и ладно.

Иван восстанавливался долго. Реабилитация, санатории. Одна нога срослась неправильно, пришлось ломать. О хоккее вопрос не стоял. Ходить бы нормально. И это для него стало, наверно, главной драмой. Ведь карьера светила очень даже неплохая, раз приглашали в молодежную сборную страны.

Другой бы, наверно, сломался, но он выкарабкался. Как говорил позже, только потому, что я была рядом. А я… мне было тяжело. Но и уйти не могла. Может быть, как раз я-то и сломалась под этим грузом вины и ответственности.

Через год Иван поступил на журфак, а еще через полгода сделал мне предложение. Тогда я не могла понять — зачем? Мне только исполнилось двадцать, он был на четыре месяца младше. Он на первом курсе, я на втором. Куда торопиться? Так и сказала.

Конечно, усмехнулся Иван с горечью, зачем я тебе такой — хромой, без селезенки. Без перспектив. Найдешь получше.

Уже потом я поняла, что это была чистой воды манипуляция. И торопился он потому, что чувствовал: я могу ускользнуть. Но тогда приняла все за чистую монету. Обижалась на такие слова, плакала. Что с меня взять? Девчонка, измученная угрызениями совести.

Тогда на Тима завели уголовное дело — причинение тяжкого вреда здоровью по неосторожности. Исправительные работы или лишение свободы до трех лет. Он уверял, что и пальцем до Ивана не дотронулся, тот упал сам, прислонившись к хлипкому ограждению. Но кто его слушал?

Все бывшие на дне рождения, все до единого, утверждали в один голос: на балконе у них случилась ссора. У них вообще была вражда из-за Сорокиной, а та их поощряла. Вот Осокин Мысникова и столкнул. Или толкнул, а тот перила проломил и упал.

Особенно из-под себя выпрыгивала Румия. Ну как же! Лучшая подружка! Она и так не могла мне простить, что Иван смотрит на меня, а не на нее, а тут такое!

Тим находился под подпиской о невыезде, пока Иван не пришел в себя. Если бы тот умер, все могло бы кончиться для Тима очень плохо. Но Иван подтвердил, что упал сам, по неосторожности. Дело закрыли за отсутствием состава преступления. Я знала, что Ольга, его мать, предлагала Ирине деньги, но та отказалась. Да и какие там могли быть деньги у библиотекаря?

Тима я больше ни разу не видела, даже случайно. От Ирины знала, что они с матерью переехали в другой район. Тим поступил в Политех на какую-то техническую специальность. Через год мы узнали, что он женился на Румие.

Тим и Румия?!

Кто бы знал, как меня это задело! Да, я была с Иваном. И любую другую девушку рядом с Тимом восприняла бы, может, и не равнодушно, но все же не так остро. Но Румия…

Впрочем, и ее я тоже больше ни разу не видела. Ирина собирала несколько раз наш класс. Иван ходил, я нет. Ни Тима, ни Румии на этих встречах не было, ни с кем из наших они не общались.

Пока я думала об этом, Даня пересекла двор и скрылась под аркой. Пошла к своей подружке Акулине, донельзя странной девчонке. Мне не слишком нравилась их дружба, но что я могла поделать? Запретить? Попробовала бы мама запретить мне в ее возрасте дружить с кем-то!

Достав телефон, я написала Ивану:

«С днем рождения!»

На что получило такое же лаконичное «спасибо».

Всем спасибо, все свободны.

Усмехнувшись криво, я сварила кофе и отрезала кусок торта, к которому именинница даже не притронулась.

С днем рождения доченьки, мамочка!

Глава 3

Глава 3

Дарина

— С днюхой, Данка, — говорит Кулька, плюхаясь рядом со мной на лавку.

— Сколько можно ждать? — ворчу недовольно, уворачиваясь от поздравительных обнимашек: от нее пахнет приторными, как леденец, духами.

— Народу полон дом, никак не могла к Матрехе в сумку забраться. За паспортом. Как ни выйду в прихожую, обязательно кто-то тащится либо в сортир, либо на кухню. На, держи. Это мой.

Открываю, смотрю. Мартьянова Акулина Антоновна — и фотка кругломордой девчонки, абсолютно не похожей ни на меня, ни на нее.

— Куль, это точно ты? — спрашиваю со стебом.

— Не сомневайся, — отвечает она, выпятив губу. — Глянь, по-твоему, это Матрешка?

Заглядываю в другой паспорт и соглашаюсь: да, Мартьянова Матрона Антоновна на Кулькину сестру похожа еще меньше. Кто вообще все эти люди? Становится стремно.

— Слух, спалимся же.

— Да я тебя умоляю, Дан! Никто на свой паспорт не похож. Уж не знаю, как эти жопорукие фотают, но факт: все получаются крокодилами. И потом смотри, паспорт в четырнадцать получают, дети еще. За четыре года все меняются. Даже если проверят, кто на фотку будет смотреть? Только на дату рождения. Лучше скажи, как с бабосом? У меня не очень.

— Норм, — улыбаюсь довольно. — Папаша подкинул, так что гуляем. Если пустят.

— Да не каркай ты, ворона! — Кулька шлепает меня по плечу. — Все будет путем. Вот только видуха у тебя совершенно детская.

Она вытаскивает из кросс-боди маленькую косметичку и прямо тут, на лавке, не обращая ни на кого внимания, подводит мне глаза, красит ресницы и губы.

— Дай хоть глянуть! — Я отнимаю у нее пудреницу.

Из крохотного зеркала смотрит какое-то пугало. Хочу стереть, но Кулька бьет по рукам.

— Прекрати! Все отлично!

Едем в Union на Литейном. Она там уже бывала со своими старшими, уверяет, что круто. Я нигде не была, пытаюсь поверить на слово. Какой идиот придумал этот комендантский час? После одиннадцати вечера из дома без родителей нельзя, пока по башке не стукнет восемнадцать. Пришлось пообещать маме, что еще до одиннадцати буду дома. Соврала, конечно, не буду. Попадет — ну и ладно.

Приезжаем вовремя: очередь у входа стоит, но небольшая. Брони там нет, кто не успел — тот опоздал. Запускают по несколько человек. Кулька подозрений не вызывает, у меня фейсер требует паспорт. Стараюсь сделать независимый вид, вытаскиваю, открываю. Он смотрит и машет рукой: проходи.

Выдыхаю с облегчением — и правда прокатило. Внутри уже тесно, начался лайв. Какая-то группа голосит со сцены, народ в экстазе, скачут, подпевают. Я их не знаю, это Кулька прется от фолк-фьюжн, мне ближе поп и инди.

— Слушай, давай где-нибудь кости бросим, — прошу ее.

— Так… — Кулька оглядывается по сторонам с видом полководца на поле боя. — За стойку нам лучше не соваться. Столиков свободных, походу, нет. Раньше надо было приходить.

— Это ты мне говоришь про раньше? — возмущаюсь я.

— Тихо, не голоси. Ща кого-нибудь подвинем.

Схватив за руку, она тащит меня в угол, где за столом сидят два парня чуть постарше нас.

— Простите, можно к вам? — спрашивает церемонно, скалясь на все тридцать два зуба, или сколько там у нее.