Царская ложь. Итоги расследования. Страница 46

«Воспоминания» же Кабанова дали повод современному российскому писателю-историку Юрию Жуку «обнаружить» четвертую (!) «царскую» собаку по кличке… Швыбзик, хотя всем известно, что Швыбзи-ком в кругу семьи звали Анастасию Николаевну [152] .

Серьезной критике историю с обнаружением год спустя в стволе шахты трупа собаки озвучили американские исследователи А. Саммерс и Т. Мангольд [153] . Однако, несмотря на глубокое знакомство с первоисточниками и привлечение к работе крупнейших экспертов в области криминалистики, им не удалось обратить внимание на наиболее серьезное противоречие.

В протоколе от 25 июня 1919 года следователь Соколов и врач Бардуков, описывая труп «Джемми», однозначно говорят о том, что «труп принадлежит собаке-самке».

При этом сама великая княжна Анастасия называет собаку в дневниках и письмах Джимом, а не «Джемми» и исключительно в мужском роде.

Из дневника Анастасии Николаевны (23 ноября 1917 года): «Джой, Ортипо и Джим процветают. Двух первых приходится гонять со двора, где они наслаждаются в помойной яме и едят всякую пакость…»

Письмо великой княжны Анастасии Николаевны от 24 апреля (7 мая) 1918 года, адресованное великой княжне Марии Николаевне, о котором, очевидно, упоминается в дневнике Николая II:

«Мой Джим простужен и кашляет, поэтому сидит дома, шлет поклоны[…]».

«Джим здоров и счастлив» [154] .

Представить, что Анастасия не знала, какого пола ее собака, невозможно!

О Джиме в мужском роде вспоминает и фрейлина Вырубова, собственно и подарившая его царским дочерям:

Лейб-казак Т.К. Ящик и вдовствующая императрица Мария Федоровна в Копенгагене. 1920 г

«У Татьяны Николаевны был маленький буль «Ортипо» и «Джими» — кинг-чарлс, которого я ей подарила и которого нашли убитым в екатеринбургском доме, где были заключены Их Величества».

Иными словами, и Анастасия Николаевна, и фрейлина Вырубова однозначно определяют собаку, принадлежащую царской семье как кобеля породы кинг-чарльз спаниель по кличке Джим, или Джимми.

А следовательно, находка трупа собаки на шахтах в районе Ганиной Ямы летом 1919 года не имеет никакого отношения к событиям в доме Ипатьева в июле 1918 года. И все приведенные выше нестыковки дают весьма серьезные основания в целом усомниться в истинности воспоминаний Никулина и его коллег, заподозрив их в приведении «доказательства» версии Юровского — Покровского, известного им (или заказчикам «Воспоминаний») исключительно по материалам белогвардейского следствия, доступным к этому времени на территории Советского Союза.

Завершая разговор о «следствии» Соколова, хочется еще раз отметить, что ни вдовствующая императрица Мария Федоровна, ни дядя Николая II великий князь Николай Николаевич (младший) до своей смерти не признавали факта смерти бывшей царской семьи и никогда не позволяли служить по ней заупокойные службы. Личный телохранитель Марии Федоровны лейб-казак Т.К. Ящик вспоминал впоследствии о том, что у императрицы были вполне весомые основания для подобной уверенности:

«Но случалось, что немцы появлялись во дворце и просто вели разговоры о ситуации — чаще всего с гофмаршалом императрицы Долгоруким. Однажды осенью пришли трое офицеров, у которых была долгая беседа с гофмаршалом. Как только они ушли, он прошел к императрице и доложил о разговоре. Они рассказали, что день спустя в русских газетах появится сообщение, что царь, его супруга и их пятеро детей были убиты в Екатеринбурге (теперь Свердловск). Но мы не должны верить тому, что будет в газетах. Немецкие офицеры далее рассказали, что царская семья спаслась. Через короткое время все в доме знали об этом посещении немецких офицеров и о том, что они рассказали. Когда я вскоре был вызван к императрице, она была так же уравновешенна, как всегда, но мне показалось, что она была более радостной и возбужденной, чем обычно. На следующий день мы получили газету, где было описано убийство. Мы читали это сообщение, смеясь, так как знали, что все это ерунда. И тем человеком, который больше всех был уверен в том, что царь жив, была сама императрица. Она была оживлена и шутила со своей горничной и другими людьми, хотя, несмотря на свою приветливость, обычно была молчаливой» [155] .

Когда много позднее следователь Соколов захотел встретиться с вдовствующей императрицей и передать ей доклад по итогам своей работы, в высочайшей аудиенции ему было отказано, а сам доклад, переданный Марии Федоровне Соколовым через капитана Булыгина, так и не был принят и рассмотрен. В этом докладе были и такие строки:

«Господу угодно было в неисповедимых путях Своих прервать жизнь Святых Царственных Страдальцев в ночь на 4 июля 1918 года (по старому стилю). В эту ужасную ночь погибла Вся Августейшая Семья».

Несмотря на то что Н.А. Соколов лишь вел предварительное следствие, он, не дожидаясь рассмотрения дела судом, выдал вдовствующей императрице свои предположения в качестве истины в последней инстанции: «Местность, куда были доставлены трупы Августейшей Семьи, совершенно определенно и точно установлена на предварительном следствии. Она вся подверглась самому тщательному, при участии особо доверенных лиц из воинских чинов, осмотру и розыскам. Принимая во внимание данные осмотра этой местности и совокупность обнаруженных здесь нахождений, следственная власть не питает никаких сомнений и совершенно убеждена в том, что трупы Августейших Особ и всех остальных, погибших вместе с Ними, около одной из шахт сначала расчленяли на части, а затем сжигали на кострах при помощи бензина. Трудно поддававшиеся действию огня части разрушались при помощи серной кислоты. На месте уничтожения трупов найдено много предметов, позволяющих без всякого сомнения признать этот факт» [156] .

Белогвардейское следствие было завершено.

ЧАСТЬ IV. АНАТОМИЯ ЛЖИ

НЕТ ТЕЛА — НЕТ ДЕЛА

Известно, что, начинаясь трагически, любая история с течением времени способна превращаться в пошлый балаганный водевиль. Не миновала эта участь и расследование по «царскому делу». И хотя доказательная база белогвардейского следствия, как мы знаем, тоже основательно «прихрамывала», а перед Соколовым и Дитерихсом также была поставлена задача, связанная куда больше с вопросами политическими, чем с поиском истины, тем не менее откровенного фарса в их работе не было, что и позволило версии Соколова благополучно просуществовать до наших дней, несмотря на убедительнейшие аргументы Саммерса, Мангольда и Ферро.

К сожалению, заказчики и исполнители нового расследования, затеянного в «новой» России 1990–2010 годов, не имели такта и опыта своих предшественников.

Чтобы читателю было легче понять всю абсурдность действий следователей и церковных исследователей «царского дела» в современной России, вернемся сейчас на несколько десятилетий назад.

Лето 1991 года. Советский Союз доживает свои последние дни, и это совершенно понятно любому его обитателю. Михаил Горбачев уже растерял остатки былого авторитета и внутри страны, и за ее пределами, а взгляды населения и западных партнеров устремлены на команду реформаторов под предводительством Бориса Ельцина. Разумеется, крах власти в стране, занимавшей ⅙ часть мира, требовал и радикальной смены идеологии, и поисков свежих экономических решений, а работа в этом направлении велась «младореформаторами» уже не один год. На смену героям-большевикам и солдатам — победителям фашизма должны были прийти новые лица. И такие лица были найдены. Ими стали националисты и коллаборационисты в союзных республиках, как Мазепа и Бандера на Украине, откровенные предатели, как генерал Власов, политические оппоненты Ленина и Сталина — Троцкий, Каменев и прочие и, конечно же, участники и предводители белогвардейцев. Главными же фигурами, одновременно консолидирующими жителей новой России и наглядно демонстрирующими «звериное лицо» большевизма, должны были явиться по замыслу архитекторов новой идеологии Николай II и его семья.